– Вот, видите, доктор, – вставил Чагдар. – Ведь он любому такое может сказать не таясь. Так что в справке вы всё правильно написали. Ну, брат, – обратился он к Дордже, – благодари доктора. Ты теперь в полной безопасности.
Тик-тик, тик-тик – громко стучали кухонные часы. Тик-тик… Чагдар с раздражением взглянул на расписанный лозунгами циферблат. Два часа ночи. «Удешевим строительство!» Тик-тик… Два двадцать. «Снизим себестоимость!» Яркие настенные ходики «Точмех» старательно приближали неотвратимое завтра.
Чагдар сидел на кухне уже четвертый час, вымучивая текст своего выступления на завтрашних прениях партконференции. Проникнуться классовой ненавистью к председателю Совнаркома Пюрбееву и второму секретарю обкома Дедееву никак не удавалось. Не мог Чагдар поверить в то, что испытанный большевик товарищ Пюрбеев, именем которого названы колхозы и улицы, о котором сложены стихи и песни, оказался чужаком, покрывающим окопавшихся во властных структурах троцкистов. Тайные троцкисты, согласно заявлению первого секретаря Калмыцкого обкома товарища Карпова, руководили Верховным судом, земельным комитетом, строительным трестом, местной промышленностью, здравоохранением, управлением по делам искусств, издательством, радиокомитетом, союзом писателей, комсомолом. Их обвиняли в попытке оторвать Калмыкию от СССР и превратить ее в колонию японо-германских фашистов. Но это же невозможно! У Калмыкии нет выхода к внешним границам страны!
Чагдар знал в лицо и по имени всех, кого товарищ Карпов причислил к злейшим врагам партии и народа, к оголтелой банде убийц, шпионов и диверсантов. Со всеми еще неделю назад Чагдар считал за честь поздороваться за руку, его звали на дружеские посиделки, особенно сосед Монта Дедеев. И отказаться Чагдар не мог. Как откажешься, если тебя зовет в гости второй секретарь обкома? Чагдар ходил, но больше слушал, чем говорил. Не то чтобы ему нечего было сказать; просто собравшиеся общались на калмыцком, и их язык чище, чем его смешанный бузавский, да и быстрый донской говор звучал здесь как-то… инородно, что ли.
Олимпиада искусств всех вдохновила. Говорили о возрождении культуры, о переводе «Джангра» на русский, за который взялся Санджи Каляев… И вот уже в октябре 1935-го Калмыкия получает статус автономной республики – а с лета 1936-го ЦК требует выявлять и разоблачать притаившихся последышей контрреволюции.
Началось с низов, на уровне улусов и предприятий. Выявили, разоблачили. Триста шестьдесят человек исключили из рядов ВКП(б). Кое-кого арестовали: за антисоветскую агитацию, за укрывание троцкистов, за несогласие с политикой партии. Потом новый первый секретарь обкома Карпов навел критику на весь партийно-правительственный аппарат и в первую очередь на своего предшественника Анджура Пюрбеева, пониженного до уровня предсовнаркома. За притупление политической бдительности, вождизм и разведение семейственности.
В декабре казалось, что большая буря прошла мимо. Страна приняла новую конституцию, которая всех уравняла в правах: и бывших кулаков, и бывших лишенцев. Добавили в реестр советских праздников Новый год. По распоряжению из Москвы организовали для детей в Доме правительства новогоднюю елку. С Кавказа привезли и установили в актовом зале пушистую сосну. Нарядили, обложили ватой. Прилепили свечки. Раздали детям стихи. Самый ответственный стих доверили младшему сыну Пюрбеева, девятилетнему Льву: «Мы пляшем, поем и смеемся сейчас, нам весело жить на земле. И всё потому, что о каждом из нас заботится Сталин в Кремле!» Хорошо рассказал, с выражением, без запинок, все взрослые хлопали.
Дети елки сначала сторонились – родившиеся в степи, они никогда не видели мохнатых колючих деревьев, а потом осмелели, стали подходить, трогать ладошками. Когда появилась Снегурочка в голубой шубке, с белой косой из льняной пеньки, пришитой к шапочке, – всё согласно спущенной сверху инструкции, дети совсем развеселились. Йоська не отходил от Снегурочки ни на шаг, все пытался отщипнуть серебристую крошку с опушки ее костюма. Но когда показался Дед Мороз – длинноволосый, седобородый, краснощекий, с большим мешком и суковатым посохом, испугался и побежал к отцу. Вовка со смехом потянул брата назад – посмотреть, что у белого деда в мешке. Но до раздачи подарков дело не дошло.
