Папа занялся своими делами и открыл два перекидных календаря – старый и новый. В старом все странички были исписаны вдоль и поперёк, скручены, замяты и серого цвета. А в новом сияли, нетронутые и аккуратные.
– Странно, – сказал папа. – Все дни нового года уже лежат перед нами, но мы ничего пока о них не знаем.
– А я бы хотел знать, – сказал Уле-Александр, – чтобы уже ни о чём не волноваться.
– Ну нет, – не согласилась мама. – Представь, ты бы знал, что во вторник на следующей неделе упадёшь и больно разобьёшь коленку. Ты бы уже начал грустить и огорчаться. По-моему, как сейчас – гораздо лучше. Мы живём день за днём, если он выдался хороший – радуемся, а если плохой, то хотя бы не переживаем по этому поводу заранее.
– Зато точно известно, каким будет день сегодня, – ответил Уле-Александр. – Сейчас я зайду за Идой, и мы пойдём к Монсу играть в магазин. Мы так вчера играли, но не наигрались. Ида была продавщица, а Монс – таким ящиком с деньгами и сдачей, который стоит на прилавке.
– Мне пора идти, – сказал на это папа. – Увидимся за ужином. Чур с тебя рассказ, каким был день сегодня – точно как ты думал или не совсем таким.
Уле-Александр быстро оделся и уже собирался бежать к Иде, как вдруг из гостиной раздался громкий крик. Он на минуту стих, а потом загремел с новой силой. Вопила Кроха. Мама с Уле-Александром бросились на выручку. Вбежав в гостиную, они увидели, что со стола всё сметено, скатерть на полу, кругом черепки разбитых тарелок, сыр отлетел к пианино, перевёрнутая маслёнка прилипла к стулу, и всё усыпано скорлупой. Под скатертью кто-то дёргался, дрыгался и отчаянно вопил. Кроха, понятное дело.
Не мешкая мама сдёрнула с неё скатерть, чтобы посмотреть, всё ли в порядке.
– Думаешь, её чем-то стукнуло? – со страхом спросил Уле-Александр.
Но сколько они Кроху ни осматривали, ни одной шишки не увидели.
– Она, к счастью, не ушиблась, но очень напугалась, – сказала мама. – Доченька, скатерть нельзя стягивать, понимаешь?
– А-а-а-а! – кричала Кроха.
– Кроха, подумай о соседях, – напомнил Уле-Александр. – Нельзя так шуметь рано утром.
Но Крохе было не до того, чтобы думать о соседях. Она кричала и не могла остановиться.
– Остаётся музыка, она всегда помогает, – сказал Уле-Александр. – Мама, садись за пианино. Ты будешь играть, я выводить красивые трели, а Кроха стучать ладошками по басам, она это обожает.
Мама обречённо взглянула на разор в комнате и сказала:
– Она сама не своя, видно, очень напугалась. Сейчас её словами не убедишь.
Она села за инструмент, посадила Кроху себе на колени и заиграла. После каждого куплета Уле-Александр выводил красивую трель, а Крохе давали надавить на басы обеими ладошками два раза.
Кроха смеялась до икоты. Мама принесла манеж и посадила в него Кроху. Она немедленно снова заплакала, потому что ей хотелось играть со всеми на пианино, а не сидеть одной в манеже. Но мама сказала:
– Фрёкен, ведите себя тихо, пожалуйста.
– Будьте так любезны, – сказал Уле-Александр.
– Зны, – повторила за ним Кроха и разразилась длинной речью, из которой ни мама, ни Уле-Александр не поняли ничего.
Уле-Александр тем временем собрал всё, что разлетелось по комнате, мама принесла веник и совок, и в четыре руки они быстро навели чистоту и порядок.
Уле-Александр взял флейту, свой прекрасный рождественский подарок, и собрался уходить.
– Я уже могу идти?
– Да, – ответила мама. – Ты берёшь флейту с собой?
– Ага. Я играю на ней каждый раз, как в магазин входит покупатель, – объяснил Уле-Александр и сыграл несколько нот. Это он сделал напрасно, потому что теперь примчался Пуф и стал скакать – просить, чтобы Уле-Александр взял его с собой.
– Я никак не могу, – оправдывался Уле-Александр, – ты нам весь магазин разломаешь.
– Лучше я попозже выпущу его погулять, – сказала мама. – Пока!
«Зато дальше день пойдёт, как я рассчитывал», – сказал себе Уле-Александр, спускаясь по лестнице. Он позвонил в дверь Иды.
