- О нет, господин, - с готовностью отозвался лакей по прозвищу Молчун. Это был тот самый болтливый Акакий Молчун, с которым в ночь побега из палестры встретился и говорил Улеб Твердая Рука. С той поры, как не стало евнуха Сарама, обязанности старшего прислужника дината исполнял Акакий. - Нет, нет, господин, не хочу я лакать пойло варваров. Ведь ежели, к примеру, дать мне кобылье молоко, я могу заржать. Я люблю благодатную кровь винограда! Ах, как люблю!
- Да? Уж не твоя ли страсть к винограду опустошает неприкосновенные запасы моего подземелья?
- О нет, господин! - Акакий собрался даже замахать руками для пущей убедительности, но тут же спохватился и вновь бережно подпер ладонями спину чуть не опрокинувшегося хозяина. - Нет, нет, я не люблю виноградный сок! Это он все требовал. Сам не больше кошки, а поглощает, как буйвол, даром что божий человек. Ведь ежели, к примеру, подать ему не то, он сразу хвать по лбу.
- Кто он? - удивился динат.
- Я же говорю: божий человек. Седьмой день сидит в твоих покоях. Он утверждает, что ты так велел.
Калокир вскочил на ноги, уставился на слугу и, прожевывая финик, глухо воскликнул:
- Что болтает твой язык? Какого еще проходимца посмел впустить под мою крышу? Кормишь и поишь кого попало в мое отсутствие! Где этот самозванец?
И тут в гулкой, тускло освещенной купальне, наполненной запахами пищи и легкими ароматными испарениями бассейна, раздался негромкий, но отчетливый голос, исходивший от аксамитовых[40]занавесей у входа:
- Я здесь. Успокойся и изгони своего слугу. Мне есть что сказать тебе.
Калокир обернулся на голос, всмотрелся и… тихо опустился на скамейку.
Монах-карлик как ни в чем не бывало присел рядом, облокотился о мраморное изображение рыбы, из раскрытого рта которой била в чашу купальни струйка воды, выждал, пока не стихли шаги Акакия, и сказал, точно каркнул:
- Выплюнь кость.
Калокир послушно выплюнул косточку от финика.
- Рад тебя видеть в своем доме, - произнес он. - Чем обязан твоему посещению? - Все внутри дината заныло от страха. Он вообразил, что эта ищейка из Палатия пронюхала о его причастности к тайному заговору Цимисхия и патриарха против Никифора Фоки.
- А я рад твоему возвращению из Округа Харовоя, - сказал Дроктон, не ответив на вопрос дината. - Что обещал Куря?
- Хочешь фигу? - любезно осклабился динат, пытаясь собраться с мыслями.
- Благодарю, не голоден, - еще любезнее отказался монах. - Так что же Куря? Поведет сабли на Борисфен?
- Я пресвевт василевса, и лишь ему, Божественному, отнесу свои вести. Прости, но мне следует поторопиться, я мечтаю пасть к стопам владыки сегодня.
Дроктон рассмеялся, запрокинув голову так, что куколь едва не слетел с его макушки. Это было более чем странно для монаха.
- О-хо-хо! Полно тебе! Мечтаешь пасть к стопам Фоки! Ха-ха! Ты мечтаешь ему яд подсыпать! Яд, но не добрые вести.
- Как смеешь ты! Как смеешь обо мне… ужасное кощунство… заклевали б тебя…
- Молчи и внемли, - прекратив смех, жестко сказал Дроктон. - Я послан к тебе за сведениями о печенегах, о намерениях их кагана. А тебе и впрямь следует торопиться. Только не в Палатий, а в крепость Адрианополя, где будет ждать тебя наш спаситель Иоанн. Сейчас он в Европе.
- В Адрианополь? Где доказательства твоих слов?
Монах ухмыльнулся и уже мягче добавил к сказанному выше:
- Мне дозволено сообщить тебе, что сыну херсонского стратига будет пожалован очень высокий чин.
- Мне? Боже милостивый!..
- Служи верой благодателю нашему, - изрек Дроктон и с горделивым видом наполнил кубок себе, затем динату. - За диадему Иоанна Цимисхия!
- Ты с нами?! Но это зелье и твой сан… как можно… мое вино мирское, не ровня… - промолвил Калокир.
Дроктон на сей раз придержал куколь, когда запрокидывал голову в новом взрыве смеха. Калокир смотрел, как подрагивает, словно пламя свечи на ветру, язычок во рту карлика, и сам улыбался, ощущая радостное облегчение. А монах, насмеявшись вдоволь, подмигнул, поднимая кубок, сказал:
- Осушим до дна! Согрешим и забудем, ибо грешить грех!
Полчаса спустя, проводив коротышку, счастливый динат распорядился, чтобы слуги приготовили все необходимое для дальней дороги. Он отправил Акакия в еще более долгий путь, в свой кострон, наказав тому перевезти красавицу Марию под надежной охраной из Фессалии в Андрианополь, не снимая с рук и щиколоток непокорной девы стальных цепочек.
С рассветом следующего дня Калокир был уже в седле своего вороного, и уже не томик библейского Нового завета лежал в его походной суме, а объемистая книга о таинствах военного искусства, трактат Маврикия «Стратегикон».
Несколько оторвавшись от свиты и обоза, ехал динат на запад, и за его спиной таял в дымке блистательный Константинополь, столичный город, в который Калокир надеялся вернуться триумфатом. А впереди ждал его другой город - жемчужина Македонии.
