— Прошу извинить, что мы вас опять побеспокоили. Павел Сергеевич, мне хотелось бы, чтобы вы ответили на несколько вопросов. Думаю, вы единственный, кто в состоянии мне помочь.
— Вы так считаете?
— Вы что-то обсуждали с Ларичевым с момента его появления в пансионате?
— Да… обсуждали.
— Что именно?
— Разное.
— Конкретнее. Вы не помните?
— Я не предполагал, что меня будут об этом спрашивать.
— Он сообщил вам о ревизии, проводимой в главке?
— Нет.
— Ничего не говорил о трудностях, с которыми ему пришлось столкнуться в этой связи?
— Я же вам сказал: нет!
— Позвольте сделать одно замечание?
— Вы не нуждаетесь в моём разрешении.
— Если кто-то допустил ошибку в отношении вас, то, мне кажется, вы повторяете ту же ошибку. Зачем идти к нам с предвзятым мнением?
— У вас ещё есть вопросы?
— Вы не хотите, чтобы мы поняли друг друга? Жаль… А вопросы у меня есть. Сколько времени вы провели в обществе Ларичева?
— Полагаю, вам уже стало известно, что я был у него до поздней ночи.
— В котором часу утром вы вышли от него?
— Я вышел не утром, а ночью. Утром я пошёл туда уже с сестрой-хозяйкой.
— Это точно?
— Точно.
— Вы знали, что у него больное сердце?
— Знал. Я вам, собственно, об этом и сказал. Мне известно и про гекардин. Знаю также, что по этой причине любая доза ксенородона для него была бы летальна… Так и случилось… впрочем.
— Должен вам сказать, что ваши ответы оставляют желать лучшего. Вот вы, например, ничего не сказали про морфий. Употреблял его Ларичев или нет.
— Не сказал, потому что не знаю… И потом, я должен как-то защищаться…
— Просьба учесть, что никакой параллели между данным случаем и тем другим прискорбным происшествием в вашей жизни я не провожу.
— Сам факт, что вы об этом упоминаете, доказывает обратное.
— Может быть, в вашу пользу.
— Тогда бы вы не спрашивали меня о ревизии и тем более о морфии.
— Пора забыть о несчастье, которое случилось с вами.
— Окружающие стараются напоминать мне об этом постоянно новыми подозрениями, новыми обвинениями, а подчас даже чрезмерным участием.
— Вы уверены, что не заблуждаетесь, именно так истолковывая это участие?
— Очень может быть… об этом можно только пожалеть.
— И последняя просьба. Загляните-ка в портфель Ларичева. Может быть, там чего-то, на ваш взгляд, недостает?
— Не думаю, что смогу ответить на этот вопрос.
— И всё же попробуйте.
— Мне кажется, всё на месте… Хотя… впрочем, не знаю…
— Спасибо. Я бы посоветовал вам больше доверять следствию.
— Не думаю, что оно нуждается в моём доверии.
Лера сердито нахмурилась, глаза сузились.
— Я знаю, вас начало бесить поведение моего отца. Может быть, даже захотелось больше не слушать эти записи, выбросить все эти бумажки, разорвать их и убежать подальше от такого человека, — пусть, мол, пеняет на себя! Или мораль ему прочитать!
— Ну, это вы перегнули… Лера, — медленно, с расстановкой произнёс Буров, пытаясь её успокоить. — Конечно, поведение Рубцова не может вызвать у меня восхищения… но то, что вы предложили, это не наш метод. Терпение и ещё раз терпение.
— Он держал себя ужасно, — продолжала Лера. — Он был просто снедаем своим комплексом, но это не оправдание. Его можно сравнить только с человеком, который вот-вот утонет, ему бросают спасательный круг, а он предпочитает погибнуть из абсурдного и смехотворного опасения, что к этому кругу прикреплён свинец!
Буров тоже согласился в душе, что недоверие Рубцова переходило черту разумного, слишком владело всем его существом. Может быть, следователю стоило как раз проявить большую жёсткость, выложить все факты, говорящие против него, и тем самым заставить Рубцова активно защищаться. Может, и вправду «чрезмерное участие», о котором тот говорил, возмущало его больше, чем открытая враждебность или недоверие. Во всяком случае, на фоне дружелюбного тона следователя Рубцов выглядел упрямым и заносчивым. Кроме раздражения, его поведение ничего не могло вызвать.
Некоторое время они молчали. Бурову казалось, что он понимает душевное состояние девушки. «До чего же она симпатичная, когда злится».
— Было бы интересно поприсутствовать на этом допросе, — сказал он, понизив тон до задушевного, — увидеть воочию мимику, жесты, прислушаться к скрытым интонациям, к дыханию людей — всё это может о многом рассказать.
Ухватившись за эту идею, Буров, не сходя с места, позвонил в архив и, кратко объяснив, в чём дело, воодушевлённый, полетел к начальнику архивного отдела.
На этом месте уже пятнадцать лет сидел вечно занятый, ворчливый, но всегда готовый помочь майор Жостов, всех посетителей встречавший укорами и выговорами. Для любого оперсотрудника этот ветеран сыска с его поразительной памятью был просто незаменимым помощником. Бурова он тоже встретил своим обычным ворчанием:
