Вдруг вся оживившись, мисс Дус возбужденно проговорила:
– Смотри-ка, вон тот, в цилиндре!
– Где-где? Который? – откликнулось еще возбужденней золото.
– Во второй карете, – сказали смеющиеся губы мисс Дус, влажно блеснув на солнце. – Сюда смотрит. Пусти-ка, гляну.
Метнулась в дальний угол бронзовою стрелой, расплюснула лицо на стекле, в нимбе от жаркого дыхания. Влажные губы прощебетали:
– Заметил! Убит насмерть!
Она хихикнула:
– Я рыдаю! Эти мужчины – ну потрясающие идиоты!
Впрочем, не без печали.
Мисс Кеннеди печально прогуливалась, выйдя из полосы света и заплетая выбившуюся прядку волос за ушком. Печально прогуливаясь, уж золотом не сияя, она закручивала, заплетала прядку. Печально заплетала она загулявшую золотую прядку за изогнутым ушком.
– Уж кому раздолье, так это им, – печально возразила она.
Мужчина.
Блукто двигался мимо трубок Муленга, храня на груди прелести греха, мимо антиквариата Уайна, храня в памяти прелестные греховные речи, мимо тусклого и погнутого столового серебра Кэрролла, ради Рауля.
Коридорный к ним, к ним в баре, к ним барменшам подошел. Для них, его не удостоивших взглядом, брякнул на стойку он поднос с задребезжавшими чашками. И
– Вот он, чай ваш, – сказал.
Мисс Кеннеди с манерными жестами переставила поднос ниже, на перевернутый ящик от минеральной воды, подальше от взоров, вниз.
– Это чего там? – звонко полюбопытствовал не знающий манер коридорный.
– Сам догадайся, – отрезала мисс Дус, покидая свой наблюдательный пункт.
– Твой ухажер небось?
На что бронза с высокомерием:
– Я на тебя пожалуюсь миссис де Месси, если еще раз услышу такое беспардонное нахальство.
– Беспардон дондондон, – огрызнулось дерзкое рыло, меж тем как он двинулся прочь как она грозилась откуда пришел.
Блум.
Нахмурившись над своим цветком, мисс Дус заявила:
– Этот шпингалет совсем распустился. Если он не будет себя прилично вести, я ему уши оборву.
С видом леди, изящное сочетание.
– Не обращай внимания, – посоветовала мисс Кеннеди.
Она налила чай в чашку, потом снова в чайник из чашки. Они укрылись за скалой стойки, поджидая на подставках, ящиках стоймя, пока чай настоится. Они оправляли блузки из черного атласа, метр два шиллинга девять, поджидая, пока чай настоится, и два шиллинга семь.
Да, за бронзой вблизи золото поодаль слышали сталь вблизи, звон копыт поодаль, слышали сталь копыт, звон копыт, звонко-сталь.
– Правда, я страшно загорела?
Мисс Бронза раскрыла блузку на шее.
– Нет, – отвечала мисс Кеннеди, – потемнеет потом, не сразу. А ты не пробовала развести борную в лавровишневой воде?
Мисс Дус, привстав, поглядела сбоку на свою кожу в зеркале бара, несущем златобронзовые литеры на раме и отражающем крупную раковину в кругу бокалов пивных и винных.
– Ага, потом на руках останется, – возразила она.
– А ты с глицерином, – предлагала мисс Кеннеди.
Окинув шею и руки прощальным взглядом, мисс Дус.
– От этих средств только сыпь выступает, – отвергла, села на место. – Я того старого сыча у Бойда просила мне дать что-нибудь для кожи.
Мисс Кеннеди, разливая настоявшийся чай, с гримаской взмолилась:
– Ах, Бога ради, не напоминай мне о нем!
– Нет, погоди, дай я расскажу, – настаивала мисс Дус.
Чай сладкий свой долив молоком, мисс Кеннеди ушки зажала пальчиками.
– Ах нет, не надо! – воскликнула она.
– Я не слышу, не слышу! – воскликнула она.
Но Блум?
Мисс Дус передразнила гнусавое старческое ворчанье:
– Для чего, для чего? это он мне.
Мисс Кеннеди отняла пальчики, чтоб слышать, чтоб говорить – но снова сказала, снова взмолилась:
– Ах, не говори про него, я не вынесу! Противный старый урод! Помнишь, в тот вечер, в зале Эншент.
С миной отвращения она сделала глоток крепкого горячего чая – глотнула – глоток сладкого чая.
– Смотри, какой он был, – сказала мисс Дус, вывернув кособоко бронзовую головку и раздув ноздри. – Хр-р! Хр-р!
Пронзительный взрыв смеха вырвался из горла мисс Кеннеди. Мисс Дус сопела и всхрапывала сквозь ноздри, которые шевелились, словно вынюхивающее рыло беспардондондондон.
– Я не могу! – стонала, повизгивая, мисс Кеннеди. – Ты помнишь, какие у него глаза выпученные?
Тут залилась и мисс Дус звонкобронзовым смехом:
– Ох, как бы он нас не сглазил!
Блучей темноглаз прочитал имя: Арон Фигфурт. А почему мне всегда читается Фигфунт? Выходит фунт фиг, наверно поэтому. Проспер Лоре – гугенотская фамилия. Темные глаза Блума скользнули по пресвятым девам в витрине Басси. Голубой плащ, под ним белизна, приидите ко мне. Они верят, что она бог – или богиня? Сегодняшние богини. Не удалось разглядеть. Подошел тот парень. Студент. Потом он с сыном Дедала. Наверно, это Маллиган. Весьма миловидные девы. Вот что и привлекает этих развратников: ее белизна.
Дальше и дальше скользили его глаза. Прелести греха. Прелестные прелести.
Греха.
Закатываясь заливистым смехом, два голоса молодых слили Дус и Кеннеди, златобронза, ох, сглазит. Запрокидывая головки, смехобронзу и смехозлато, чтоб без помех лился смех, взвизгивали, сглазит, делали знаки друг другу, издавая высокие пронзительные ноты.
А-ах, задыхаясь, затихают. Затихая, а-ах, затухая, замерло их веселье.
