Питер Пайпер с перепою пересыпал персики каперсами.
- Не уверен, что я смогу. Четверг. У нас собрание. Если только получится уйти вовремя.
Йогобогомуть в меблирашках Доусона. "Изида без покрова". Их священную книгу на пали мы как-то пытались заложить. С понтом под зонтом, на поджатых ногах, восседает царственный ацтекский Логос, орудующий на разных астральных уровнях, их сверхдуша, махамахатма. Братия верных, герметисты, созревшие для посвященья в ученики, водят хороводы вокруг него, ожидают, дабы пролился свет. Луис Х.Виктори, Т.Колфилд Ирвин. Девы Лотоса ловят их взгляды с обожаньем, шишковидные железы их так и пылают. Он же царствует, преисполненный своего бога. Будда под банановой сенью. Душ поглотитель и кружитель. Души мужчин, души женщин, душно от душ. С жалобным воплем кружимые, уносимые вихрем, они стенают, кружась.
В глухую квинтэссенциальную ничтожность,
В темницу плоти ввергнута душа.
- Говорят, что нас ожидает литературный сюрприз, - тоном дружеским и серьезным промолвил квакер-библиотекарь. - Разнесся слух, будто бы мистер Рассел подготовил сборник стихов наших молодых поэтов. Мы ждем с большим интересом.
С большим интересом он глянул в сноп ламповых лучей, где три лица высветились, блестя.
Смотри и запоминай.
Стивен глянул вниз на безглавую шляпенцию, болтающуюся на ручке тросточки у его колен. Мой шлем и меч. Слегка дотронуться указательными пальцами. Опыт Аристотеля. Одна или две? Необходимость есть то, в силу чего вещам становится невозможно быть по-другому. Значится, одна шляпа она и есть одна шляпа.
Внимай.
Юный Колем и Старки. Джордж Роберте взял на себя коммерческие хлопоты. Лонгворт как следует раструбит об этом в "Экспрессе". О, в самом деле? Мне понравился "Погонщик" Колема. Да, у него, пожалуй, имеется эта диковина, гениальность. Так вы считаете, в нем есть искра гениальности? Йейтс восхищался его двустишием: "Так в черной глубине земли Порой блеснет античный мрамор". В самом деле? Я надеюсь, вы все же появитесь сегодня. Мэйлахи Маллиган тоже придет. Мур попросил его привести Хейнса. Вы уже слышали остроту мисс Митчелл насчет Мура и Мартина? О том, что Мур - это грехи молодости Мартина? Отлично найдено, не правда ли? Они вдвоем напоминают Дон Кихота и Санчо Пансу. Как любит повторять доктор Сигерсон, наш национальный эпос еще не создан. Мур - тот человек, который способен на это. Наш дублинский рыцарь печального образа. В шафранной юбке? О'Нил Рассел? Ну как же, он должен говорить на великом древнем наречии. А его Дульсинея? Джеймс Стивенс пишет весьма неглупые очерки. Пожалуй, мы приобретаем известный вес.
Корделия. Cordoglio [скорбь (итал)]. Самая одинокая из дочерей Лира.
Глухомань. А теперь покажи свой парижский лоск.
- Покорнейше благодарю, мистер Рассел, - сказал Стивен, вставая. - Если вы будете столь любезны передать то письмо мистеру Норману...
- О, разумеется. Он его поместит, если сочтет важным. Знаете, у нас столько корреспонденции.
- Я понимаю, - отвечал Стивен. - Благодарю вас.
Дай тебе Бог. Свиная газетка. Отменно быколюбива.
- Синг тоже обещал мне статью для "Даны". Но будут ли нас читать? Сдается мне, что будут. Гэльская лига хочет что-нибудь на ирландском. Надеюсь, что вы придете вечером. И прихватите Старки.
Стивен снова уселся.
Отделясь от прощающихся, подошел квакер-библиотекарь. Краснея, его личина произнесла:
- Мистер Дедал, ваши суждения поразительно проясняют все.
С прискрипом переступая туда-сюда, сближался он на цыпочках с небом на высоту каблука, и, уходящими заглушаем, спросил тихонько:
- Значит, по вашему мнению, она была неверна поэту?
Встревоженное лицо предо мной. Почему он подошел? Из вежливости или по внутреннему озарению?
- Где было примирение, - молвил Стивен, - там прежде должен был быть разрыв.
- Это верно.
Лис Христов в грубых кожаных штанах, беглец, от облавы скрывавшийся в трухлявых дуплах. Не имеет подруги, в одиночку уходит от погони. Женщин, нежный пол, склонял он на свою сторону, блудниц вавилонских, судейских барынь, жен грубиянов-кабатчиков. Игра в гусей и лисицу. А в Нью-Плейс обрюзглое опозоренное существо, некогда столь миловидное, столь нежное, свежее как юное деревце, а ныне листья его опали все до единого, и страшится мрака могилы, и нет прощения.
- Это верно. Значит, вы полагаете...
Закрылась дверь за ушедшим.
Покой воцарился вдруг в укромной сводчатой келье, покой и тепло, располагающие к задумчивости.
Светильник весталки.
Тут он раздумывает о несбывшемся: о том, как бы жил Цезарь, если бы поверил прорицателю - о том, что бы могло быть - о возможностях возможного как такового - о неведомых вещах - о том, какое имя носил Ахилл, когда он жил среди женщин.
Вокруг меня мысли, заключенные в гробах, в саркофагах, набальзамированные словесными благовониями. Бог Тот, покровитель библиотек, увенчанный луной птицебог. И услышал я глас египетского первосвященника. _Книг груды глиняных в чертогах расписных_.
Они недвижны. А некогда кипели в умах людей. Недвижны: но все еще пожирает их смертный зуд: хныча, нашептывать мне на ухо свои басни, навязывать мне свою волю.
