Мария Ньевес благополучно приземлилась, а более нетерпеливая Нуну упала ей на плечо, ойкнув от неожиданного столкновения с полом. Дальнейшая комната пребывала в небольшом сумраке, пахнувшем затхлостью и чем-то странным, слащаво-бальзамическим. На стене висел красивый деревянный крест со вставками из черного, уныло поблескивающего, камня, по виду агата. Сколько хватало глаз, во всех частях комнаты виднелись мраморные или казавшиеся таковыми надгробия, означенные только латунными табличками, некоторые из них были старые и по углам сворачивались в завитки. Таких надгробий было значительно больше, чем остальных, ибо склеп не был бесконечен, и с течением времени монахинь стали хоронить на особом участке городского кладбища, но особо прославившимся дозволялось лежать здесь, издавая тот странный запах, который может – как знать – привести к тому, что через поколения гробницу вскроют, сломав гордую мраморную плиту, и обнаружат под ней нетленные мощи.
– Меня зовут Анхела, но в монастыре я решила стать Анхеликой, – призналась сестра, подходя к ближайшему саркофагу.
– Вы, должно быть, все помните Пилар, – протянув руку в сторону таблички, сказала светским тоном настоятельница.
– Мать Анхелика… – начала Мария Ньевес и поморщилась.
– Да, моя дорогая?
– Вы представляете уже мертвого человека нам, – тихо сказала девушка и замолчала, укоризненно глядя на Анхелику.
Старая женщина вздохнула и поправила выбившуюся прядь волос.
– За все годы жизни в монастыре я так и не научилась укладывать волосы, чтобы они лежали ровно, за что меня постоянно ругала прежняя мать-настоятельница. Знаете, как это сложно – знать, что теперь ты глава семьи и должна отвечать за все сама. Монастырь помогает продлять детство и лишать людей многих хлопот, о каких обычно беспокоятся взрослые. Я никогда не завидовала тем, кто в миру. Преступность, соблазны, забота о деньгах, ранние морщины и неудачи. А она… Она всегда любила жизнь, Пилар Росарио Миро. Вы ее помните, правда?
При этих словах Мария Ньевес ощутила легкое дуновение ветерка над головой – или то поднимались ее волосы от осознания близости смерти? Она не знала, не предпочла пока держать свое неверие, или, точнее, нежелание верить при себе. Если сделать домик из подушек, то в него можно спрятаться насовсем, если закрыть глаза, то и весь мир охватит мрак, если тебе весело, то и вокруг прекрасная солнечная погода. Ты можешь подать руку больной старушке на улице, посмотреть фильм про ужасы концлагерей, потом поесть попкорна – чужие страдания и чувства существуют только для того, чтобы тебе было еще лучше и интереснее. Твой тонкий язычок уже получил нужное раздражение для рецепторов страха, чтобы пища радости казалась сытнее. А неприятное послевкусие можно запить водой бытовой жизни.
– Я помню сестру Пилар, – сдержанно отозвалась Мария Ньевес.
Мать Анхелика покачала головой и промолвила:
– Да, я тоже, с этих пор ты начала писаться в кровать. С тех пор, как она умерла.
Нуну прыснула от хохота, но потом сдержала себя и махнула рукой:
– Ничего, мать Анхелика, продолжайте.
– Я не вижу ничего плохого в том, что ты смеешься, Нуну. Пилар тоже была такой. Ее назвали в честь столпа веры, но она никогда и ни в чем не была тверда. Помню, мы познакомились с ней случайно. Я тогда училась в колледже и возвращалась домой, нагруженная тяжеленными сумками с учебниками и дополнительной литературой. Говорили, что я всегда была ангелом, настолько меня не интересовали никакие иные заботы, кроме обучения. Правда, мне как-то купили гитару, чтобы я хоть чем-то стала увлекаться, и мне пришлось после учебы еще и идти к одному преподавателю на другой конец города. Стояло позднее лето, вокруг было и тепло, и не жарко, и погода в целом была прекрасная. Я шла и не разбирала ничего. Вот один юнец поравнялся со мной, в рубашке в стиле диско, открытой на груди, заросшей волосами.
«Эй, девочка, не хочешь со мной погулять?»
Я упрямо мотнула головой и прижала к себе гитару. Он все не отставал, очевидно, был порядком напичкан разного рода веществами, отчего глаза его сделались абсолютно черными, а жилистые руки тряслись.
«Я сказала: НЕТ!» – громче повторила она, но он просто взял меня за плечо. Вокруг не было никаких людей, ибо дом моего преподавателя, старого любителя фламенко, находился на отшибе.
Я даже не успела испугаться, как почувствовала вихрь, неожиданно налетевший на меня слева, который сбил с ног и его, и меня, и старую некачественную гитару, отчего она громко звякнула.
«Эй, хватит приставать к девушкам, Хуан», – проговорил вихрь светлых для нашей страны длинных и густых волос, из-под которого выглядывало разгневанное красивое лицо, которое не портили даже толстые индейские щеки, так все в нем было гармонично, странно и оригинально. Вдумайтесь только, у этой чиканы были веснушки!
