– Ты в порядке? – спросил меня отец.
Как будто я могла быть в порядке.
Он обнял меня и крепко прижал к себе.
Дома он рассказал маме о случившемся.
Мама вышла из себя.
Много лет спустя мама рассказала мне ту же самую историю, но так, как она ее понимала. Она лежала на больничной кровати, а я сидела рядом, держа ее руку, которая с каждым днем становилась все меньше и меньше.
– Я уверена, что это был он, – сказала она. И улыбнулась.
Мама умерла без горечи, она прожила богатую жизнь и ни о чем не жалела. Только одно ее желание осталось неисполненным. Сегодня я уверена, что Мориц тоже хотел бы увидеть ее еще раз. Но человеку всегда кажется, что важные дела можно отложить на потом.
Даже когда уже слишком поздно.
Моя мама никогда не рассказывала моему папе про свою веру в то, что ее отец жив. Нечто невероятное – это было не для папы. Даже «вероятное» он считал чересчур непредсказуемым. Он всегда выбирал
Вообще-то у мамы с папой все могло бы получиться. Я думаю, он предпочел бы остаться с нами. Он мог приспособиться к любой ситуации, но предсказуемой. А маме хотелось непредсказуемости. Она еще не все повидала в жизни, не получила от нее всего, чего хотела. Даже не знаю, получила ли она когда-либо все, чего хотела. На моей памяти она была спокойной только в самом конце. Когда уже не могла ходить. Но пока ее тело позволяло, мама была в движении. Она чувствовала голод, который никто не мог утолить. Может быть, именно этот голод и сожрал ее изнутри в конце концов.
Если бы это зависело от меня, папа должен был бы остаться. Он мне нравился. И маме он, кстати, тоже нравился. Что ей нравилось все меньше и меньше, так это его
И позже, когда стало еще хуже:
Все рухнуло, когда я только-только пошла в школу. Мама снова хотела летать. Папа хотел быть большим папочкой. Сначала они громко спорили, потом замолчали.
Мама сказала, что папа изменил первым.
Я никогда не спрашивала ее, правда ли это.
Я помню только, как мама однажды пришла домой, поставила пакет с покупками на кухонный стол и сказала:
– Мы с папой собираемся расстаться.
Она сказала это так обыденно, словно речь шла о том, что мы собираемся сегодня есть на ужин. Я этого не понимала. Как такое вообще возможно. В моем мире такого не могло быть. Казалось, что время для меня остановилось, а для матери оно продолжало бежать. Она убирала покупки в холодильник. По радио передавали «Комфортное онемение» [84].
– Так будет лучше, – сказала она. – Для всех.
– Для мамы так и правда было лучше. Она снова была свободна.
Честно говоря, я отправилась сюда, чтобы слушать, а не рассказывать. И теперь чувствую себя обнаженной. Я оказалась на виду.
И это мне на пользу.
Нас больше не разделяет тишина, только пространство. Рисунок древесины на старом столе похож на замерзшие реки. Снаружи стемнело. Что сказал бы Мориц, если бы сидел сейчас с нами? Был бы он рад видеть нас здесь или же наша встреча разрушает выстроенный им порядок, где ему требовалось отделить нас друг от друга, чтобы выносúть самого себя?
– И что сделал твой отец? – спрашивает Жоэль.
– Он вернулся в Нью-Йорк. Но звонил на каждый день рождения и присылал подарки на Рождество. Он был правильным отцом на расстоянии. Так сказать, отсутствующий присутствующий.
– У него были потом еще дети? – интересуется Элиас.
– Нет. Он вернулся к Лесли. Она простила его.
Жоэль понимающе поднимает брови.
– А твои братья… братья по отцу?
Я пожимаю плечами. Я их почти не знаю.
– Я однажды приехала к ним. Я им не особенно понравилась. Вообще-то, я всегда хотела иметь братьев и сестер, но эти двое… как будто у нас разные отцы.
Может быть, у нас и действительно был не «один и тот же» отец. Возможно, Ральф был другим человеком, пока жил с мамой. Или хотел быть, но желания оказалось недостаточно.
– С ума сойти, – говорит Жоэль, – ты единственная из нас, кого действительно связывает родство с Морисом. Так странно, правда?
Что вообще это значит – кровное родство? Это звучит так, словно Мориц был ближе к моей матери, чем к своим приемным детям. Но это чушь. Он был отцом для тех, с кем проводил время. Для меня и сейчас он остается тенью. Я не знаю, как звучит его голос, как пахнет его кожа, как царапается его свитер, когда мы обнимаемся. Я вижу его, только когда закрываю глаза. Пожилой господин на прогулке вдоль моря, всегда в шляпе и с тростью, погруженный в раздумья или свободный от них; возможно, счастливый.
