У меня нет компьютера, на первом курсе я бегаю по очереди к двум школьным подругам на Весеннюю печатать свои учебные работы. В одной из них я обозреваю подборку журнала «Молоток». Это то, что я читаю тогда. «Молоток» – великий журнал. Помимо музыки и кино, там много социалки и психологии на языке подростков того времени. Там пишут о сексе, предохранении, о ВИЧ, о раке груди, о катастрофичности наркотиков, о том, что потом будет называться расстройством пищевого поведения. Помню, что это единственное медиа, в котором я тогда хочу работать. Моя подруга, которая помогает мне набирать текст реферата (я еще и не умею печатать, точнее, с непривычки делаю это очень-очень медленно двумя указательными пальцами), учится в МИФИ на инженера, она поступила туда вслед за своим парнем и по городской традиции. Многие выпускники школы номер 5, как и Холодов, поступают в МИФИ, это логично после физматкласса, а еще это самый близкий к Климовску вуз. Если повезет, туда можно добраться за час. С презрением подруга спрашивает, буду ли я заниматься такой фигней все пять лет учебы. Я, как обычно, не нахожу что ответить. И мне стыдно, что я занимаюсь такой несущественной ерундой. В 2020-м я вспоминаю этот случай, когда пишу обзоры книг Салли Руни и Отессы Мошфег для «Афиши Daily».
С начала 2010-х, уже вернувшись из UK, я мучусь, придумывая, как бы отменить диплом так-себе-вуза. Диплом моей модной, крутой и несколько абьюзивной киношколы красивый и двуязычный («Kalechina-Malechina»), но официально это всего лишь курсы. В 2016-м прошу совета у своей подруги-юристки, как отменить диплом о вышке, она советует мне найти хорошего психотерапевта. К 2020-му мне становится плевать.
В юности я совсем ничего не понимаю. Удивляюсь, когда однокурсники говорят, что не смотрят основные каналы, а только РЕН-ТВ и читают только определенные газеты, например «Новую». «Московский комсомолец» не в их числе. Я не интересуюсь так называемой политикой. На самом деле я продолжаю не интересоваться реальностью. От нее слишком больно. Я не готова к правде. Но я хочу найти работу по так называемой специальности и писать, например, о музыке или кино. Звоню в нравящиеся мне журналы, там, через провод, мне всегда отказывают. Мы с подругой-однокурсницей приходим даже в редакцию «Молотка» без предупреждения, просто по адресу, указанному в журнале. Нам открывает худая усталая молодая женщина с мятыми светлыми кудрями. Она велит писать имейлы редактору и закрывает дверь.
Еще мне очень нужны деньги. Я очень устала путешествовать каждый день в электричках. Хочу снять в Москве комнату, купить себе ноутбук, одежду, еду. Не думаю даже идти раздавать листовки или работать официанткой, почему-то боюсь осуждения.
Откликаюсь на объявление о секретарской работе. Меня вдруг приглашают на собеседование. Я одеваюсь «прилично», сажусь в электричку за два с половиной часа до встречи, приезжаю на «Площадь революции» ко времени. Даже раньше. Прихожу по адресу. Офис находится в старом здании с тяжелыми деревянными дверями. Охранник говорит, что я должна позвонить «от него» в фирму, в которой у меня назначена встреча. Смотрю на вытянутый корпус телефона с кнопками, в которые вставлены распечатки с именами компаний. Улыбаюсь сама для себя, разворачиваюсь и ухожу. Я не знаю, как называется фирма, куда пришла устраиваться секретаршей. Я совсем не готова к жизни.
ДК, где во время мюзикла «Норд-Ост» террористы захватили зал заложников – зрителей и артистов, находится неподалеку от метро «Пролетарская». Я узнаю новости этим же вечером из телевизора. Утром еду на занятия в так-себе-вуз, как обычно, на электричке до Текстильщиков, дальше вверх по самой перегруженной ветке московского метро. На «Пролетарской» втискиваются пассажиры, среди них девушка. Пытаюсь заставлять себя разговаривать с незнакомыми людьми, я же учусь на журфаке. Спрашиваю ее, все ли «там, наверху» перегорожено. Она не понимает, о чем я. Вместо того, чтоб выйти в реальность самой, я еду на пару. Преподавательница предмета про редактирование в СМИ тоже не знает, о чем мы все говорим. Она ничего не слышала про теракт. Смартфонов еще нет. Вся информация приходит только из телика и газет. После занятий я еду домой в Климовск снова под землей, под Пролетаркой, добираюсь к вечеру, смотрю прямое включение на федеральном канале. Там в прямом эфире один журналист спрашивает продюсера «Норд-Оста» о входах и выходах в ДК. Задерживаю дыхание, даже я понимаю, что это неправильно. У террористов тоже есть телевизор. Продюсер переспрашивает, можно ли такое озвучивать по прямой трансляции, журналист отвечает, что можно-можно. Продюсер рассказывает. Лектор, который говорил про светофор, объясняет потом на паре, что журналист поступил чрезвычайно непрофессионально.
