Улица Светлячков полностью

Талли попыталась, но не смогла вспомнить его имя. А ведь этот тип – ее гость, должна же она знать, кто он, черт побери, такой?

И что за муха ее укусила – так нелепо изливать душу постороннему человеку?

Исполнившись отвращения к себе, она прикончила мартини – второй за вечер – и направилась к временному бару, который устроили в углу ее пентхауса. За спиной у одетого в смокинг бармена сияло небо Сиэтла – густая чернота, усыпанная яркими искрами звезд.

Нетерпеливо дожидаясь третьего мартини, она убивала время пустой болтовней с барменом. Едва напиток был готов, она подхватила его и поплыла к террасе, огибая стол, на котором громоздились завернутые в блестящую бумагу, обвязанные яркими лентами коробки. Можно и не открывать, известно, что внутри: бокалы для шампанского «Уотерфорд» или «Баккара», серебряные браслеты и фоторамки из «Тиффани», ручки «Монблан»… может, еще кашемировый палантин или пара подсвечников из дутого стекла. Дорогие подарки, которые преподносят друг другу шапочные знакомые и коллеги, достигшие определенного уровня доходов.

В каждой из этих элегантно упакованных коробок лежит пустышка – ни одной вещи, адресованной лично ей.

Сделав глоток, Талли вышла на террасу и, облокотившись на ограждение, уставилась на далекие очертания Бэйнбриджа. Лунный свет серебрил поросшие лесом холмы. Она бы и рада была отвести взгляд, но не могла. С того эфира прошло три недели. Двадцать один день. Но ее разбитое сердце все еще болело. Слова, произнесенные Кейт, бесконечно прокручивались у нее в голове. А едва ей удавалось о них забыть, на глаза попадался номер «Пипл» или какая-нибудь статья в интернете, не скупившаяся на цитаты. Ее даже собственная мать не любила… Вот она, ваша звезда, ребята. Такая охренительно нежная и заботливая, что ни единого раза в жизни ни одному человеку не сказала, что любит его.

Да как у Кейт язык повернулся такое сказать? И как она могла после этого не позвонить, не извиниться… даже с днем рождения не поздравить?

Талли осушила бокал и поставила его на ближайший столик, не отрывая взгляда от берега, темневшего за черной полосой залива. За спиной у нее раздался телефонный звонок. Так и знала! Она бросилась обратно в квартиру, протиснулась сквозь толпу в гостиной, зашла в спальню и захлопнула за собой дверь.

– Алло? – сказала она, чуть запыхавшись.

– Привет, Талли, с днем рождения.

– Здравствуйте, миссис М. Так и знала, что вы позвоните. Может, мне к вам с мистером М. заехать? Я прямо сейчас могу, мы бы…

– Ты должна помириться с Кейти.

Талли опустилась на край кровати.

– Я просто хотела помочь.

– Но не помогла. Неужели сама не понимаешь?

– Вы хоть слышали, что она про меня наговорила в прямом эфире? Я ей помочь хотела, а она заявила на всю Америку… – Талли не смогла даже повторить этих слов. Слишком сильную они причиняли боль. – Я жду извинений.

В трубке повисла тишина, затем раздался усталый вздох:

– Ох, Талли.

Уловив разочарование в голосе миссис М., Талли вновь почувствовала себя четырнадцатилетней девчонкой, угодившей в полицейский участок. В кои-то веки у нее не нашлось слов.

– Я люблю тебя, как родную дочь, – наконец сказала миссис М. – И ты это знаешь, но…

Как родную дочь. В одном слове – целое море, целый океан, разделявший их.

– Ты должна понять, какую боль ей причинила.

– А кто будет понимать, какую боль она причинила мне?

– То, что с тобой делала мать, – преступление, Талли. – Миссис М. с тоской вздохнула. – Бад зовет, мне пора. Мне очень жаль, что все так, как есть, но я должна идти.

Талли даже не попрощалась, просто молча повесила трубку. Правда, от которой она бежала столько лет, настигла ее, свинцовой тяжестью опустилась на грудь, не давая дышать.

Все, кого она любила, были родней Кейт, а не ее, и в трудную минуту они встали на другую сторону.

А она как же?

Да как пелось в старой песне – снова одна. Разумеется[130].

Медленно поднявшись, она вернулась на вечеринку. Как можно было годами закрывать глаза на очевидное? Это ведь главное, чему ее научила жизнь: люди уходят. Родители. Любовники.

Друзья.

Пробираясь к бару сквозь толпу коллег и знакомых, она улыбалась, радостно болтала ни о чем.

Это ведь не так сложно – вести себя нормально, притворяться, будто все хорошо. Большую часть жизни она этим и занималась. Играла.

Лишь с Кейти она позволяла себе оставаться собой.

К осени Кейт перестала ждать звонка от Талли. Прошедшие с их разрыва месяцы она провела в тесном и неудобном, но успевшем уже стать привычным мирке-аквариуме, в который сама себя заточила, отрезав от окружающей действительности. Сперва она, конечно, оплакивала потерянную дружбу, горевала о былом, но со временем приняла неизбежное: Талли не извинится. Если какие-то извинения и прозвучат, то произносить их придется – как всегда – ей самой.

Так уж сложилось.