Парень сел на пол передо мной, прислонившись спиной к стене, как делало большинство присутствующих, потому что хозяева смогли предложить гостям лишь два кресла и скамеечку. Плечи Тома находились на одном уровне с моей головой, стоя, он возвышался бы даже над Мартином, но его вьющиеся волосы цветом походили на солому, в то время как Мартин был брюнетом. Кроме того, мой собеседник был совершеннейшим экстравертом, а я не думала, что Мартин такой. Я надеялась, что он не похож на Тома, потому что мне с такими людьми трудно общаться.
— В таком случае в чем же дело? — поинтересовался парень.
Я отпила еще немного варева и помедлила, обдумывая ответ. Некоторое время спустя, взвесив все, я произнесла:
— Думаю, в условиях в целом. Их нельзя исправить, просто повысив зарплату, правда? По крайней мере, деньги нужно платить не нам. Вероятно, если бы их предоставили министерству… Чиновники смогли бы изменить кое-что.
— Например, что?
— Да почти все. — Я наблюдала за Мей Вильямс, в свою очередь наблюдавшей за Мартином, который танцевал что-то вроде джиги с Ди около магнитофона. Вудхерст смотрел на нас с Томом. Я притворилась, что не замечаю его взглядов. — Например, условия прохождения практики. Посмотри, предполагается, что мы студенты, правда? Но с нами не обращаются как со студентами, нас используют как рабочую силу, за исключением коротких периодов пребывания в учебных аудиториях. То есть почти всегда.
— Да, и вам не платят столько, сколько официальным работникам, — закивал приятель. — Именно об этом я и говорил: дело в деньгах.
— Нет! Я не хочу, чтобы нам платили, как медперсоналу. Я хочу, чтобы со мной обращались как со студенткой: больше учили и не обязывали делать что-то до тех пор, пока не смогу делать это действительно хорошо.
— А разве вы обязаны?
— Конечно! — воскликнула я. — Посмотри, первокурсников вполне могут запихнуть на ночное дежурство, оставить на их попечении палату. Такая ответственность пугает их, и разве это справедливо по отношению к пациентам? Никто не сможет быстро прийти на их зов, и…
— Но ведь есть постоянный персонал, — возразил Том. — Есть ночная сестра.
— Если нужна неотложная помощь? — уставилась я на него. — Ты не можешь говорить это серьезно! Том, в «Мей» около
— Значит, ты хочешь, чтобы работало больше врачей? — прервал меня собеседник.
— Нет. Больше старших сестер, — ответила я. — Студенты совсем не должны дежурить ночью. Нам необходимо быть именно стажерами большую часть времени.
— Но чтобы иметь больше квалифицированных сестер, нужно привлекать больше абитуриентов, правда?
— Думаю, что так. Но их нельзя привлечь только…
— Увеличение зарплаты сестры помогло бы сделать это? — настаивал Том. — Вот видишь, мы снова вернулись к начальной точке.
Я поставила стакан на пол, специально, чтобы жестикулировать обеими руками, а не одной:
— Деньги только спровоцируют еще большую утечку кадров. Большая зарплата будет привлекать не тех людей! — завопила я. — Разве ты не понимаешь? Это не просто работа, как, например, на заводе! Это призвание.
Том снова поднялся на ноги и теперь стоял, глядя на меня сверху вниз. Ему было скучно.
— Дорогая, ты истинный образец вымирающего вида консерваторов, разновидность неандертальца. Ты просто старомодная, малышка, не правда ли? И кто бы мог подумать!
Когда я действительно разозлюсь, я часто говорю больше, чем собиралась, но всегда выкладываю именно то, что думаю.
— Хорошо, — заявила я. — Знаю, «самоотверженность» теперь почти ругательное слово. Ди довольно часто напоминает мне об этом. А мне кажется, что мы сейчас вместо нормальных медиков вынуждены работать просто с подонками. Например, с девицами-секретаршами в париках и с накладными ресницами, которые обожают расхаживать по улицам с плакатами…
Мей Вильямс приблизилась к нам и встала рядом с Томом, глядя на меня свысока. Она, вероятно, услышала наш разговор. В черном платье с блестками, обрисовывающими линию глубокого декольте, и украшенной блестками широкой ленте на лбу, почти касавшейся бровей, она походила на героиню музыкальной комедии Миннехаха.
— Говори за себя, Дрейк. Кого это ты называешь подонками?
В тот момент меня было невозможно заставить замолчать.