…Боль! Весь этот жуткий мир наполнен болью. Он сам был готов к ней, ожидал ее всегда и не желал пощады. Но его жена… Это другое. Она никогда не была частью их договора. Его жизнь – да, конечно, но не ее. До тех пор, пока в ее хрупком теле не угасло дыхание, она принадлежит только ему.
–
– Мне нужно поговорить с Черным Дроздом, – сказал Фонтейн по-французски. – Я – Париж Пять.
– Если это будет возможно, то куда Дрозд сможет вам перезвонить?
– Карибы.
Фонтейн назвал код, телефонный и добавочный номер коттеджа одиннадцать. Затем повесил трубку и, совсем пав духом, остался сидеть на диване. Он отдавал себе отчет в том, что, возможно, в данный момент истекают последние часы жизни на земле его и его жены. Если это так, то он, они должны взглянуть в лицо своему божеству и услышать от него слова правды. Его убьют, сомнений в этом не было, но лично он никогда не причинил вреда ни одной невинной душе, а только тем, кто и сам был вовлечен в круг ужасных и кровавых преступлений. Исключение, вероятно, могли составлять пять или шесть человек, он не знал точно, случайных прохожих и зевак, погибших во взрыве около штаба немецких войск. Вся наша жизнь есть боль, разве не так сказано в Писании?.. Но, с другой стороны, что за бог допускает такую жестокость?
Раздался телефонный звонок. Фонтейн схватил трубку и припал к ней ухом.
– Это Париж Пять, – сказал он.
– Дитя господне, что же заставило тебя позвонить туда, куда ты до этого звонил только один раз за все время нашей связи?
– Ваша щедрость безгранична, монсеньор, однако я хочу изменить условия нашего договора.
– Каким образом?
– Моя жизнь в ваших руках, и взять ее или оставить мне – это ваша воля или милосердие, но это не должно касаться моей жены.
– Что?!
– Этот человек, ученый из Бостона. Он следит за мной своими жадными глазами, где бы я ни был, и в этих глазах я читаю все его мысли.
– Этот высокомерный глупец самолично прилетел на Монтсеррат? Он же ничего не знает!
– Нет, уверяю вас, по нему видно, что он знает все. Я сделаю то, что вы приказали, но, прошу вас, позвольте нам вернуться в Париж… Умоляю вас. Позвольте ей умереть в мире, и я больше от вас ничего не попрошу.
– Ты просишь меня об этом? Но ведь я дал тебе слово!
– Но почему тогда этот ученый человек из Америки ходит за мной по пятам с непроницаемым лицом и острым, все замечающим взглядом, монсеньор?
Глубокий, глухой кашель на другом конце линии был ему ответом. Отдышавшись, Шакал сказал:
– Знаменитый профессор права теперь сам преступил закон, прикоснувшись к тому, что его не касалось. Считайте, что он покойник.
Пройдя через холл их элегантного дома, находящегося на площади Луисбург в Бостоне, Эдит Гейтс, жена знаменитого адвоката и профессора права, бесшумно открыла дверь личного кабинета своего мужа. Он неподвижно сидел в своем любимом большом кожаном кресле перед камином, где весело и жарко трещали дрова. Несмотря на жару бостонского вечера за стенами дома и центральное отопление и кондиционеры внутри, он неукоснительно требовал, чтобы камин постоянно топился. Рассматривая неподвижную фигуру в кресле, миссис Гейтс опять ощутила болезненный укол от сознания того, что есть такие… вещи… касающиеся ее мужа, которые теперь стали недоступны ее пониманию. События и поступки в его повседневной жизни, ход мыслей, который она не могла понять или даже назвать, если бы ее кто-нибудь спросил. Время от времени ее муж испытывал невыносимые душевные муки, и он нисколько не пытался избавить себя от них или разделить с ней.
