Ультиматум Борна полностью

Дождь лил в лицо старого француза, порывы ветра валили с ног, пока он шел по дорожке к четырнадцатой вилле. Он прятал голову от дождя, щурился, вытирал лицо левой рукой; правая сжимала оружие, пистолет, казавшийся больших размеров из-за цилиндра с отверстием – глушителя. Он держал пистолет за спиной, как делал и много лет назад, пробегая вдоль железнодорожного полотна с динамитными шашками в одной руке и немецким «люгером» в другой, готовый бросить и то и другое, если появится патруль нацистов.

Кто бы ни были те люди, что находились вверху по тропинке, для него они были как боши. Все были как боши! Довольно он прислуживал другим. Его жены больше нет; он теперь принадлежит сам себе, потому что ему остались только собственные решения, его собственные чувства, его личное понимание того, что правильно, а что нет… Так вот Шакал был не прав! Апостол Карлоса мог понять необходимость убийства женщины; это понятно, это его долг, но только не детей, не говоря уже о пытках. Это было против бога, а он и его жена скоро предстанут перед Ним; должны же быть какие-то смягчающие обстоятельства?

Остановить ангела смерти! Что она собиралась делать? Что это за пожар, о котором она говорила?.. Тут он увидел его – огромные языки пламени за оградой виллы номер четырнадцать. В окне! Том самом окне, за которым должна была находиться спальня этого шикарного розового дома.

Фонтейн дошел до мощеной дорожки, которая вела к парадному входу, удар грома сотряс под ним землю. Он упал, потом поднялся на четвереньки, подполз к розовой веранде, ее мигающий верхний свет падал на дверь. Расшатать или выломать запор не представлялось возможным, поэтому он поднял пистолет, два раза спустил курок и прострелил замок. Поднялся на ноги и вошел внутрь.

Внутри что-то происходило. Из-за двери главной спальни хозяина доносились крики. Старик француз бросился туда, ноги не слушались его, пистолет дергался в правой руке. Собрав все оставшиеся силы, он выбил дверь и увидел сцену, достойную преисподней.

Сиделка, держа стальной хваткой голову старика, пыталась опустить свою жертву в бушующее керосиновое пламя на полу.

– Arratez! – закричал человек по имени Жан-Пьер Фонтейн. – Assez! Maintenant! [23]

Сквозь колышущееся, распространяющееся во все стороны пламя прозвучали выстрелы, и два тела рухнули на пол.

Огни пляжа Транквилити приближались, а Джон Сен-Жак все кричал в микрофон: «Это я! Это Сент-Джей! Не стреляйте!»

Несмотря на это, обтекаемый серебристый патрульный катер был встречен стаккато выстрелов из автоматического оружия. Сен-Жак упал на палубу и продолжал кричать:

– Это я – я причаливаю! Прекратите огонь, черт возьми!

– Это вы, mon? – раздался то радио неуверенный голос.

– Ты хочешь получить зарплату на следующей неделе?

– Конечно, мистер Сент-Джей.

Громкоговорители на пляже на время заглушили ветер и гром с Бас-Тер.

– Все на пляже, прекратите стрелять! Это своя лодка, mon! Это наш босс-mon, мистер Сент-Джей!

Катер выскочил из воды на темный пляж, двигатели взревели, винты зарылись в песок, заостренный корпус смялся, не выдержав натиска. Сен-Жак распрямился из позы эмбриона и перемахнул через планшир.

– Двадцатая вилла! – заорал он, продвигаясь под дождем по пляжу к каменным ступеням, ведущим к дорожке. – Вы все, быстро туда!

Он бежал по мокрой от дождя лестнице и неожиданно вздрогнул. Ему показалось, что все его естество взорвалось тысячью горящих осколков. Выстрелы! Один за другим. В восточной части аллеи! Его ноги работали все быстрее и быстрее, перескакивая через две, а то и три ступени за раз; он добрался до дороги и, словно одержимый, понесся к вилле номер двадцать, в замешательстве оглянулся направо, и это только усилило его опасения. Люди – мужчины и женщины из его служащих – столпились около входа в четырнадцатую виллу!.. А кто там живет?.. Господи, судья!

Его легкие не справлялись, мускулы и сухожилия ног были готовы порваться, когда Сен-Жак добежал до дома сестры. Он проломился сквозь ворота, подбежал к двери, бросился на нее, выбил и влетел внутрь. Его глаза расширились вначале от ужаса, а потом от невыразимой боли, и он с криком рухнул на колени. На белой стене с убийственной четкостью темно-красным были написаны слова:

Джейсон Борн, брат Шакала.

– Джонни! Джонни, прекрати! – Голос сестры ворвался в его уши, она обвила его голову одной рукой, вторую протянула над ним, схватив за волосы, и едва не выдернула их из головы. – Ты слышишь меня? Братишка, с нами все в порядке! Дети на другой вилле – мы в порядке!

Лица вокруг него и над ним постепенно обретали прежние черты. Среди них были и два старика, один из Бостона, другой из Парижа.

– Вот они! – закричал Сен-Жак, бросаясь вперед, но его остановила Мари, повиснув на нем. – Я убью этих ублюдков!