— Ну так вот… Такие дела. — Соломатин развел руками, словно говоря, что Гуров должен его понять, и вдруг неожиданно эмоционально добавил: — Но к тому уроду у меня не было ни жалости, ни сочувствия! Не было и нет по сей день! Мне сразу стало понятно, что он собой представляет! Он все равно бы кончил тюрьмой — прямо рвался в нее всеми силами! Так что мне его не жаль.
— Все понял, спасибо вам за откровенность. — Гуров поднялся с кресла.
— Не за что, не за что, — пожимая протянутую им на прощание руку, кивал Соломатин. И только когда Гуров уже взялся за дверную ручку, спохватился: — А почему все-таки вы меня расспрашивали об этом?
— Потому что, боюсь, те события могли стать причиной нового преступления, совершенного совсем недавно, — ответил Гуров и, не вдаваясь больше ни в какие подробности, вышел из кабинета.
После беседы с Соломатиным оставался еще один человек, которого Гуров очень хотел бы послушать, — Виктор Станиславович Конышев, до сего момента ни словом не обмолвившись ни о чем подобном. Ну это можно понять — Конышеву и в голову не могло прийти, что то, что он считал пройденным и забытым этапом, может вдруг всплыть сейчас, после убийства его дочери, на которое Гуров теперь уже смотрел под иным углом.
Делиться своими соображениями Лев пока не стал ни с Орловым, ни с Крячко. Сначала нужно было поговорить с Конышевым, а потом уже делать выводы и выстраивать новые версии. И полковник из офиса Соломатина направился прямиком к Конышеву домой. Он был убежден, что тот явно не поехал сегодня в контору. Тело Маргариты находилось в морге судебно-медицинской экспертизы. Эксперты уже потрудились над ним и передали все результаты следствию, а это означало, что тело Маргариты можно забирать для захоронения. И похороны должны были состояться завтра. Кстати, никаких наркотических веществ и даже следов алкоголя в крови Маргариты обнаружено не было. Одним словом, Гуров не стал звонить Конышеву, а отправился прямиком к нему домой. Однако по дороге в Сокольники неожиданно раздался звонок от самого Виктора Станиславовича.
— Лев Иванович… — Голос звучал тускло и вяло — наверное, Конышев сегодня тоже принял какой-то седативный препарат.
— Да, слушаю.
— Нам надо поговорить, это очень важно. Возможно, вчера я не отдавал себе отчета в том, насколько это важно — я вообще был оглушен. Я и сейчас, конечно, не в самом лучшем виде, но считаю своим долгом сообщить эти… эти сведения.
— Отлично, Виктор Станиславович, я скоро буду, — заверил его Гуров.
Конышев встретил Гурова, одетый в костюм, в котором он обычно ездил в свою контору — видимо, этот человек даже не в самые приятные минуты своей жизни соблюдал порядок и следил за своим внешним видом. Костюм, правда, выглядел не слишком свежим и даже помятым, из чего полковник сделал вывод, что Виктор Станиславович, скорее всего, в нем и заснул.
Он подал полковнику руку для пожатия, после чего пригласил его в комнату, двигаясь какой-то шаркающей походкой. Гуров сел в кресло, обдумывая, с чего лучше начать — со своих вопросов или дать Конышеву возможность поделиться тем, чем он хотел. На ходу решив, что второе предпочтительнее, полковник сказал:
— Так о чем вы хотели мне сообщить, Виктор Станиславович?
Однако Конышев почему-то медлил с ответом. Он сидел в кресле, обеими руками вцепившись в подлокотники, и о чем-то напряженно размышлял. Потом неожиданно резко спросил:
— Что там с этим наркоманом? Он уже сознался?
— Пока нет, — развел руками Гуров. — И, честно говоря, я сомневаюсь в том, что признается.
— Куда он денется! — уверенно заявил Конышев. — Все улики против него!
— Я бы так не сказал, — покачал головой Гуров. — Орудия убийства так и не нашли. А это главная улика.
— А может быть, он ее голыми руками задушил! — воскликнул Конышев.
— Эксперты утверждают, что душили удавкой, — возразил Лев. — И потом, деньги. По словам Емельяненко, Маргарита обещала дать ему денег.
— Да он вам что угодно наплетет, чтобы шкуру свою спасти! — с ненавистью процедил Конышев.
Гуров подавил вздох и внимательно посмотрел на него:
— Виктор Станиславович, пока что факты подтверждают показания Емельяненко. И я лично склонен думать, что он говорит правду.
— Вы что же, еще отпустите его? — с издевкой спросил Конышев.
— Пока об этом говорить рано, но даже если передать материалы в суд, их могут вернуть на доследование. Да и я не уверен в его вине, вот в чем дело. Виктор Станиславович, давайте говорить, положа руку на сердце: вы взъелись на Емельяненко потому, что и раньше не любили его. Попробуйте абстрагироваться от этого чувства хотя бы на время. Нам с вами обоим, — подчеркнул Гуров, — важно, чтобы был наказан настоящий убийца. Ведь так?
Конышев помолчал, потом медленно кивнул.
— Вот и давайте разбираться вместе. Во-первых, скажите, у вашей дочери были какие-нибудь отношения с Красницким?
— С Красницким? — глаза Конышева поползли на лоб. — С чего вам такое в голову пришло?
— Ну, учитывая его слабость к прекрасному полу… А ваша дочь была молодой привлекательной девушкой.
