– Я думал, кроме группы никто не стал бы вредить язык. Кто мог наложить эти ограничения? – уточнил Стрельцов.
Горчаков задумался, рассчитывая как лучше подступиться к этой теме.
– Кому принадлежит язык?
– Нам всем.
– Кому всем?
– Людям.
– Язык такая же форма собственности, как и магазин, квартира или машина, – продолжил Горчаков. – И у него тоже есть хозяин, который обладает всеми правами на язык. Это касается и русского языка. Возможно, в будущем право пользования языком будут лицензировать, как сейчас сертифицируют уровень его владения. Но пока что язык находится в широком употреблении не вопреки, а при попустительстве его владельца. Вы пользуетесь языком quantum satis, я им пользуюсь – все мы используем то, что принадлежит не нам. И я уверен, что владелец русского языка тебе известен.
Федор хотел было автоматически пожать плечами не подумав, но вовремя спохватился и задумался.
– Президент? – неуверенно произнес он.
– Ну конечно же нет.
– Нация?
– Нация! – кивнул Аркадий Борисович. – Национальное правительство действует от имени нации, чтобы управлять языком, внося туда новые значения и выбрасывая старые в интересах оптимизации управления. Я как-то хотел рассказать вам про одно интересное слово – «мир». То, что пишется через «и» с точкой. Русский народ, каким мы знаем его сейчас, это недавний конструкт, которому едва ли будет сто пятьдесят лет. Во времена Российской империи он представлял собой кучу разнородных общин, отличающихся друг от друга иной раз больше, чем москвичи от чеченцев. Но и слово «община» они тоже не использовали. Это слово – поздний креатив историков. Сами члены общины использовали в отношении себя слово «мир».
– Через «и» с точкой?
– Да. Отсюда такие выражения как «на миру и смерть красна», «с миру по нитки», и тому подобное. И этот «мир» ограничивался самыми дальними землями, какие община может вспахивать в течение дня. Каждый такой мир обладал огромной автономией – либо формальной, либо неформальной – и даже имел право на самооборону. Ubi bene, ibi patria. Разумеется, эти миры как единицы самоуправления всегда представляли опасность для централизованной империи. Государство всегда с ними боролось, но победить смогло только ближе к двадцатому веку и не без помощи языка. Реформы Витте и Столыпина по облегченному выходу из общины и введения права частной собственности на землю стали самой удачной операцией против общины. Они ее окончательно подорвали. Помочь стереть ее из истории им помог новый инструмент – возможность выкинуть слово «мир» через «и» с точкой через реформу языка, ибо silentium est aurum. Мир с тех пор означает ойкумену – неведомую и абсурдную бесконечность, то, что означало слово «мир», превратилось в безликое «община», под которое подпадает все, что угодно, включая колхоз, который никакой автономии не имеет вообще. И родина – она тоже превратилась из узколокального ландшафта в анонимную протяженность всей страны, которая неожиданно вся стала для каждого родина. Что чушь полнейшая и с исторической, и с онтологической точки зрения. Но очень удобная в управлении людьми, потому что некоторым не хватает возможностей выйти за пределы понятия «родина» и отказаться за нее умирать.
– И что это может означать? – уточнил Федор. – Они не могут действовать по указке правительства. Не думаю, что у правительства есть такая цель – устроить в стране бардак. Это только мой брат думает, что кругом масоны, и что министров хлебом не корми – дай над собственным гражданами поиздеваться. Явно группа действует против интересов большинства. Но почему тогда им такое позволяют? Почему эти ограничения, о которых вы говорите, сомнут меня, а их не тронут?
– Не уверен, что в правительстве вообще есть кто-то, кто понимает то, о чем мы говорим, – рассмеялся Горчаков. – Нет, они все – части одного механизма, который вращает жернова истории. Им не надо приходить в сознание, чтобы чинить вам лично какие-то препятствия. Даже больше скажу, vice versa, они не знают вас, и никогда не узнают. Когда вы начали стучаться во все двери, не понимая, как работает система, вы привлекли слишком много внимания, и теперь вся система настраивается так, чтобы исключить из нее все ваши усилия. Они делают то же самое. Но они в тени, а вы – на свету. И сейчас, когда сядете за стол, вас увидит вся страна.
– Думаете, они захотят от меня избавиться?
– От вас избавятся не они. От вас избавится механизм. Если кто-то и причинит вам вред, то это будет последний мент или последний алкаш, который даже не поймет что натворил.
Вскоре в дверь постучали, а потом и открыли. Это была та самая женщина, с которой Аркадий Борисович вышел из редакторской в прошлый раз. Планшетный компьютер в ее руках сверкал различными цветами, словно она не работала, а играла в какую-то аркадную игру, но в глазах отражалась нервозность и напряжение.
– Вас повсюду ищут, Федор Александрович! Что это такое? – возмутилась она.
Стрельцов поднялся со своего табурета у монтажного стола и направился за ней следом в зал для пресс-конференций, оставив Горчакова в помещении одного.
