– Слышал я что вы там заявляли. Требование разойтись это не заявление, – ответил ему Зубцов. А потом повернулся к Столетову: – Как же это можно ассимилировать-то?
– Флуктуация, – произнес Столетов.
Повисла некоторая пауза.
– Смотрите сами, – пояснил он. – Город как большой автомат работал в должном режиме. Но вот в какой-то момент куча народу отказывается выполнять свои социально-экономические функции и сваливает себя подобно отходам огромными кучами в разных местах города. Инфраструктура такую нагрузку не выдерживает: мостовые все разворотили, машинам и общественному транспорту не проехать, собственно мусор не вывозится, правопорядок соблюдать не удается, больные и раненые не лечатся. Но мы говорим: «Нормально. Это флуктуация». Как в физике. Случайные отклонения от среднего значения физических величин. Квантовомеханический эффект нашей политики после Дракона. И все всё правильно поймут – угрозу назвали. Пусть протестуют там себе пока ноги не отморозят: они и сами уже будут знать, что они лишь флуктуация, и их миссия конечна по чисто физическим причинам, не зависящим ни от лозунгов, ни от желаний.
Короленко широко улубнулся. «Флу-кту-ация» – произнес он по слогам малознакомое слово сам для себя, словно пробуя слово языком, на вкус, раскладывая на деликатные составляющие. Страшный блатант протеста неожиданно в его голове превратился в короткую линейную функцию.
– А вы хороши, – добавил Зубцов.
Столетов пожал плечами.
Погромы уже более ста лет не считались русской национальной забавой. Поэтому, когда Федора разбудили крики, звуки разбитого стекла, вопли пострадавших и приказной тон, льющийся из полицейского матюгальника, стало очевидно, что страна сменила цивилизационную парадигму. В каком-нибудь Лондоне погромы – часть народного хобби, игра по правилам. Все застраховано, иди и круши, собственник получит возмещение убытков. Экономика и законодательство работают и после отставок правительства. Наш бунт, бессмысленный и беспощадный, отменяет не только правительство, но и экономику, и даже человечность.
Стрельцов, открыв глаза, еще некоторое время лежал, укутавшись в спальник, и до конца не верил, что звуки эти часть реального мира, а не сновиденческого. Хотя по поводу снов, что он видел секунду назад, тоже было бы о чем поговорить со стариной Зигмундом.
Звуки же доносились из-под окон. Проспект Свободы, который еще вчера казался тихим спальным районом, превратился в поле битвы между политически неустойчивыми активистами, новогиреевскими палаточными торговцами и полицией, все больше теряющей управляемость и превращающейся в еще одно бандформирование.
От окна его отделяла большая кровать с выломанными в спинке рейками, на которой спал Денис. Этого не волновал ни шум, ни грохот. Разборки между водителями такси, не поделившими с утра места стоянок, с применением травматов, а то и боевого оружия тут не казалось чем-то экзотическим. А крики продавцов, зазывающих в дни кризиса покупателей, и подавно.
Федор слегка толкнул Дениса в плечо. Тот перевернулся на другой бок, протяжно произнеся: «Я не храпел».
– Очнись, что-то происходит!
Мешков открыл сперва один глаз, затем другой, и после продолжительного колебания привстал с кровати на локтях и буднично-безучастно глянул в окно.
– Ну и что?
– Кажется, там сейчас ларьки громят.
Денис отер один глаз одной рукой, потом перевалился с локтя на локоть, отер другой глаз – другой.
– Позавчера тоже громили. И что?
– Не безопасно.
– Они сюда ничего не докинут. Четвертый этаж же!
Стрельцов повернулся. Возле его спального мешка стоял табурет, а на нем джинсы, футболка, свитер – вещи, что он носил, и которые уже давно стоило постирать. Он стащил с него футболку, надел задом наперед, потом переодел, вылез из спальника и на цыпочках, поскольку пол оказался поутру холодным, направился в ванную.
– Надо из города сваливать, – крикнул он уже оттуда.
– С ума что ли сошел? Куда сваливать?
– У моего старшего брата есть дом в области. Он живет и тренируется в Лондоне, и дом стоит пустой. Можно там отсидеться.
– Тренируется?
– Да, он параолимпиец. А тут никаких условий для тренировок нету. А погромы вон, ты посмотри что делается. До выборов все разнесут, и нас еще замочат. Потом никто даже не хватится. А за кольцом спокойно. Там не бесчинствуют, если что. Можем отсидеться пару месяцев. Я отца вывезу. Матери твоей есть куда залечь?
Мешков неохотно слез с кровати, оделся и прошел на кухню. Окно на кухне оказалось треснутым. Видимо, что-то сюда все-таки долетало. Теперь понятно, откуда был тот шум ночью, который разбудил их ненадолго в три часа.
– Дача есть в трехстах километрах. Я ей скажу, чтобы туда ехала.
Мешков поставил кипятиться чайник, а сам направился во вторую комнату, где на столе продолжал стоять пустой гроб, которым он имитировал свою собственную смерть.
– А дом-то где? – уточнил он. – Только, ради Бога, скажи, что на курском направлении!
– На чернорусском, – донеслось из ванной.
– Ну, конечно же!
