На следующий день Аксакова разыскал несостоявшийся жених почившей девушки капитан Антон Репетов, видимо, заранее разузнавший, кто истинный организатор спиритических сеансов. Разгневанный капитан публично оскорбил не на шутку оробевшего Аксакова, назвал того подлецом и шарлатаном, закончив свой короткий монолог громкой пощечиной. После чего кинул на стол свою визитку, заявив, что он отныне всегда к его услугам. Но оскорбленный покровитель спиритов принять вызов не захотел и на другой день укатил на лечение в Швейцарию, о чем тут же сообщили столичные газеты, раздувшие скандал едва ли не до вселенских масштабов.
…Утром Менделеев за завтраком наткнулся на эту статью и, указывая на нее жене, проговорил со вздохом:
— Вот скажи, кто прав после этого: твой муж, что пытался бороться с этой заразой, или известный писатель, желавший разобраться, что за силы оказывают влияние на таинственные явления? Слаб человек, порочен, все желает узнать, не прилагая к тому никаких усилий. А результат каков? Трагедия! А у него во всем черти виноваты… Мог бы предвидеть, коль его таким пророком все считают, чем все закончится…
— О ком ты, Митенька? — просила Феозва.
— Да об одном пророке, который в науке решил усомниться. Достоевским его зовут. Помнишь, ты его на выставке в Лондоне видела и мне потом рассказывала?
— А то как же. Он, бедненький, говорят, до сих пор в себя не пришел после каторги, какая-то тяжкая болезнь его мучит, зато вот стал теперь известным человеком. Кто бы мог раньше такое подумать, чтоб каторжник — и такие романы сочинял…
— Видать, одной каторги ему мало было, коль ничему она его не научила, — с горькой усмешкой закончил разговор Менделеев, поднимаясь из-за стола и целуя жену в щеку.
Полюбил богатый — бедную,
Полюбил учёный — глупую,
Полюбил румяный — бледную,
Полюбил хороший — вредную:
Золотой — полушку медную.
…Шел второй десяток лет совместного проживания Дмитрия и Феозвы. Он уже использовал, казалось бы, все известные ему способы, пытаясь уклоняться от необходимости встреч с супругой, чтоб лишний раз избежать ссор и размолвок. Лучшим и самым надежным являлось сокрытие в Боблово, где у него всегда находились неотложные дела. Туда к нему частенько съезжались сестры с детьми, а некоторые уже и с внуками, учитывая, что Дмитрий был самый младший в семье.
Со временем он понемногу всех родственников одарил свободной землей своего поместья, и оставался лишь брат Павел, прочно осевший в Тамбове. Но и он регулярно наезжал в Боблово проведать родных.
Ольга и Иван к тому времени скончались, Екатерина овдовела и окончательно перебралась вместе с дочерью Надеждой в Петербург, где та поступила в Академию живописи, унаследовав материнскую страсть к рисованию. Позже к ним присоединилась самая младшая из сестер — Мария Ивановна Попова — перебравшаяся в Боблово вместе с мужем, вышедшим в отставку, и своим многочисленным семейством.
Если обычно все лето они жили в деревне, то на зиму Дмитрий Иванович должен был возвратиться в столицу для чтения лекций. И как-то во время одного из таких переездов Феозва, измученная бесконечными мужниными нареканиями, восстала и отказалась возвратиться в город, оставив при себе дочь Ольгу. Дмитрий Иванович скорее обрадовался, чем огорчился ее решению, тем более о разводе пока что речь не шла. Но на душе у него все одно было как-то нехорошо, поскольку понимал, рано или поздно, но их разрыв обернется для него да для детей тоже бедой.
И еще он предвидел, сколько сплетен и слухов распустят знавшие их люди, прознавшие об их раздельном проживании, но уговаривать Феозву ехать с ним в город он не стал, понимая, что эта часть жизни для него прожита. А что будет дальше, предугадать трудно. Вряд ли он долго проживет холостяком, и рано или поздно кто-то окажется на его пути. И лучше, если это произойдет пораньше, поскольку чувствовал, организм его начал давать сбои. А предсказания Пирогова о том, что он его переживет, уже давно сбылось. Впереди ясно брезжил закат не только жизни, но и трудов, поездок, споров с коллегами. Да и сама жизнь как бы потускнела, покрылась патиной, а местами явственно проступила предательская ржавчина в виде седых волос и тяжелого дыхания. Исчезла былая, порой беспричинная, радость, ощущение жизни, желание все начать заново, думая, будто все еще впереди, а потому присущая ему прежде порой незаметная улыбка, когда чуть прищуренные глаза излучают струящиеся лучи доброты и ласки, озаряла его все реже и реже.
Стала тяжелей и размеренной узнаваемая издали легкая и чуть подпрыгивающая походка, в волосах пока лишь редкими прядками начала давать о себе знать первая седина, порой стало подводить зрение, и хотя он старался не замечать этих признаков неотвратимо приближающегося старения, но и отрицать их было бессмысленно.
