Потом он перевел взгляд на исполнительницу, чья фигурка с перетянутой темным пояском тонкой талией как бы парила над клавишами, а ее тонкие, отливающие белизной пальцы порхали, словно крылышки бабочки над цветком, то справа, то слева от погруженной в игру хозяйки. И само ее тело то выгибалось дугой, то стремительно распрямлялось, застывало на какой-то миг и вновь приходило в движение. Неподвижной оставалась лишь ее коса, плавно стекающая меж выступающих из-под тонкой кофточки лопаток.
Неожиданно для себя он друг почувствовал, как глаза его увлажнились, он несколько раз хлюпнул носом, сунул руку в карман в поисках платка, торопливо достал его, приложил к лицу и, не в силах больше сдерживаться, выскочил вон.
После его ухода Анна прекратила игру и вопросительно глянула на Екатерину Ивановну.
— Не обращай внимания, — отвечала та, силясь изобразить улыбку, хотя и сама была готова прослезиться под впечатлением от будто бы окутавшей ее всю мелодии, — такой он у нас уродился. Чересчур впечатлительный. Привыкнешь…
Аня в свою очередь подумала, что ей незачем привыкать к этому вечно занятому чем-то человеку, когда вокруг столько интересных молодых людей, не обремененных подобными заботами и, главное, холостых.
И еще она отметила, опасаясь заявить об этом вслух, что мужчина в сорок лет не должен при всех проявлять свои чувства, а быть сдержанным, хотя бы как ее отец. Она и предположить не могла, что через какое-то время изменит свое мнение об этом человеке и будет даже сочувствовать ему и переживать вместе с ним, но это случится еще нескоро.
Но не подозревавший о том Дмитрий Иванович, вбежав к себе в кабинет, обругал себя последними словами, что не мог сдержаться в проявлении чувств во время игры юной пианистки. Он пытался разобраться, что больше повлияло на него: музыка боготворимого им композитора или своеобразная манера исполнительницы, когда не только ее руки и пальцы участвовали в игре, но в том числе и ее гибкое тело — трепетное, зовущее и говорящее ничуть не меньше, чем музыкальные звуки, издаваемые инструментом, повлияли на него.
При всем том он испугался собственных чувств, которые, как ему казалось, с годами угасли и давно остыли. Он считал, что весь его организм жил по воле хозяина, лишившего его различных грез и мечтаний. И вдруг! Откуда они могли возникнуть в самый неожиданный момент, к которому он оказался совершенно не готов. Это было для него загадкой, и он давно решил запретить себе любое проявление чего-то подобного.
Около недели он избегал заглядывать в гостиную, откуда вечерами слышались веселые голоса молодых постояльцев. Грузил себя работой, надолго задерживался в университете, возвращаясь, когда все уже готовились ко сну.
Особенно первые несколько дней он переживал свою невольно случившуюся слезливость, хорошо понимая, какое впечатление она произвела на сестру, племянницу и ранее не знакомую ему девушку. При этом он корил себя, клялся, что больше ноги его не будет на половине сестры, называл их обитель «бабьей горницей», но что странно, чем сильнее он злился на себя, тем больше ему хотелось услышать игру Анны. А главное, увидеть саму девушку.
Он не знал, что с этим делать. Как ни крути, а он человек женатый и уже трижды становился отцом, а она совсем юная девушка, живущая под одной крышей с ним. Юна и неопытна. Ее родителям наверняка столько же лет, как ему самому. И они не преминут устроить ему самый настоящий скандал, начни он только ухаживать за их дочкой. Да и как он это себе представляет?
Это совсем не тот случай недолгой связи с горничной или кухаркой, от чего предостерегала его сестра. Он понимал, предвидел, а это он умел делать лучше многих, чем порой даже гордился и ставил свое умение чуть ли не во главу угла своих работ, девушка, дан и он сам на подобную связь не только не решится, но, скорее всего, попросту возненавидит его.
Он не сможет отправиться с ней на прогулку, как, к примеру, с Сонечкой Каш или с той же Физой. Особенно теперь, когда он стал известен, достиг определенного положения в обществе, можно себе представить, как это самое общество отнесется к его связи с курсисткой.
Могут и места лишить в университете, отказать в чтении лекций, а вслед за тем попросят освободить квартиру. А как он посмотрит в глаза собственным детям, давно выросшим и привыкшим видеть мать и отца вместе?! Да и Феозва вряд ли согласится на развод. А если и согласится, придется ждать решения Святейшего Синода. Причем после развода запретят венчаться второй раз в течение семи лет.
Еще его останавливал последний неудачный опыт объяснений в любви с такой же вот трепетной и юной особой — бывшей воспитательницей дочери Ольги. И чем все закончилось? Она сбежала, после того как выслушала его признания. Не оставив даже записки, не сказав ни слова. А он так верил, что она его поймет и всё как-то решится само собой, но как, он не знал, и ему не к кому было обратиться за советом.
