Если раньше обо всех своих стычках с коллегами и прочих неприятностях он без утайки рассказывал Феозве, и хотя особой моральной помощи от нее не видел, но при этом, казалось бы, обида и боль хоть не сразу, а отпускали. И вот теперь, сам лишив себя ее общества, по сути дела, ее роль выполняла старшая сестра, но вот Екатерину Ивановну он просто стеснялся посвящать во все свои заботы, поскольку у той на все был свой взгляд, о многом отличный от его собственного. А потому не всегда можно было ждать от нее поддержки и понимания. Так что приходилось держать переживания в себе. А ему так хотелось хоть иногда с кем-нибудь поделиться своими бедами.
И вот однажды, вернувшись домой совершенно усталым и не в меру раздраженным, он в очередной раз понял, работать этим вечером он не в состоянии. Не радовал и поданный ужин; в газетах не оказалось ничего достойного внимания; к тому же ужинал он почему-то один, и на его вопрос: «Где Екатерина Ивановна?», Фрося, державшаяся все так же независимо и даже с вызовом, обронила, как бы нехотя:
— Где же им быть, как не у себя. Давеча в зале собрались все. Там подружка племянницы вашей, что у нас квартирует, музыку играет.
— Какую музыку? — переспросил Менделеев. — И кто играет? Почему не знаю?
— Неужто не знаете? — удивилась Фрося. — Вот ведь хозяин, не знает, кто у него в доме живет, — фыркнула девушка. — Аннушкой ее зовут. Как меня барыня на службу приняла, так сразу и о ней узнала, а вы вот, барин, у себя дома, словно в гостях, живете. Ну и дела… — с явной издевкой отвечала она и в довершение картинно всплеснула руками и стала собирать со стола посуду.
Дмитрий Иванович с грохотом отодвинул стул, выразив тем самым свое неудовольствие происходящим, и отправился на половину своих квартирантов, откуда неслись негромкие звуки музыки.
Там он застал сидящих и креслах сестру и ее дочь Надежду, а на фортепиано играла незнакомая ему девушка с голстой русой косой, перекинутой на спину. Услышав шаги, все повернули и головы в его сторону, а девушка слегка привстала и поклонилась вошедшему в комнату хозяину.
— Что ж вы не играете? спросил он. — Я бы с удовольствием послушал, продолжайте, прошу нас. — И с этими словами он сел на диван, стоящий напротив фортепиано. Таким образом, исполнительница оказалась к нему спиной, что ее явно смущало. Возникла неловкая пауза, и Дмитрий Иванович, надеясь разрядить обстановку, спросил:
— Катюша, ты хоть скажи мне, что это за прекрасная музыкантша у нас появилась?
Всех опередила его племянница Надежда, торопливо сообщившая:
— Как же так, дядюшка, мы у тебя позволения спрашивали: согласны ли вы, если вместе с нами будет проживать моя подруга по академии — Аня Попова? И вы, помнится, дали согласие.
Екатерина Ивановна тут же добавила:
— Он наверняка забыл об этом за всеми своими делами. Тем более и вы с Анютой дома редко бываете. Ты, Дима, не думай, будто мы из этого какой-то секрет делаем. Аня и деньги за общий стол вносит…
— Ой, — отмахнулся Дмитрий Иванович, — разве я против? Хорошо, коль вам это не в тягость. Нашли о чем речь вести, о столовых деньгах. Ладно. Пусть она лучше сыграет что- нибудь, а то я, похоже, прервал ее игру. Из Бетховена знаете что по памяти? — обратился он к девушке, повернувшейся к нему от инструмента.
— На память не ручаюсь, — ответила она, но тут у меня ноты имеются. — И она стала перебирать лежащие на пианино ноты. — Вот. Нашла. «Аппассионата» подойдет?
— Конечно, — кивнул Менделеев и откинулся на спинку дивана, изготовясь слушать.
Первые звуки показались ему неуверенными, робкими, будто пианистка лишь нащупывала главную тему, пробуя то одну, то другую клавишу, угадывая тему. Но с каждым тактом темп игры рос, нарастал, захватывал слушателей, словно бушующий океан, грозивший одинокому, утлому суденышку, плывущему навстречу несущейся на него бури.
Дмитрий Иванович даже ощутил себя стоящим на краю отвесной скалы, где у его ног бушует всесильная стихия. Постепенно музыка становилась все мощнее, то, затихая, то усиливаясь, словно перед ней возникало невидимое препятствие, которое стихия не могла преодолеть. А потом прозвучали бравурные аккорды, призывающие слушателей собраться с силами, сбросить сковывающее их оцепенение, развернуть плечи и не поддаваться одолевавшему их страху.
Дмитрий Иванович бросил взгляд на сестру и ее дочь, сидевших у противоположной стены, отметил суровость их лиц: стиснутые губы, сжатые пальцы рук. Они были напряжены, словно солдат на посту, ловивший каждый звук и шорох, готовый дать отпор всем, кто решится противостоять ему.
