Через большие окна ресторана светило яркое полуденное солнце, отчего многочисленные мухи кружили над головами посетителей. Тургенев сидел спиной к окну, и потому сидящим напротив был виден лишь его контур, в то время как черты лица смазывались ярким солнечным светом, бьющим прямо в глаза. Потому для Менделеева известный писатель словно парил в воздухе, и выражение его лица невозможно было понять, что невольно смущало Дмитрия. Он и так чувствовал себя неловко рядом с этим именитым человеком, ощущая себя перед ним подростком, вступившим в спор с почтенным и мудрым учителем. Но он при всем к нему уважении не мог разделить его взгляды, пытался уйти от прямого столкновения в споре, пробовал лавировать, отчего начинал злиться на самого себя, а потому мысли его путались и выразить собственную точку зрения он попросту не мог.
Они говорили достаточно долго, Дмитрий не мог даже сказать, сколько примерно, долго был увлечен спором со своим собеседником. Многие взгляды Тургенева злили его, но должных аргументов вот так, сходу, он найти просто не мог. Потому, когда тот назвал его «постепеновцем», то попросту растерялся, не зная как реагировать на это определение.
Из неловкого положения его неожиданно выручила собственная супруга, которая подошла к их столу и поинтересовалась, скоро ли Дмитрий освободится. Он представил ее Тургеневу и, поспешно извинившись, вышел, так и не пообедав.
Оказавшись на улице, Феозва тут же поинтересовалась:
— Неужели это тот самый Тургенев? Даже не верится. Он совсем не похож на писателя, каким я его себе представляла. И о чем вы с ним так долго беседовали? А ты даже не пообедал, — спохватилась она вдруг. — Извини, но я не могла больше ждать.
Дмитрий неохотно отвечал на ее вопросы, занятый своими мыслями. Отношение Тургенева к науке взбудоражило его, и теперь он жалел, что жена помещала ему довести разговор до конца.
«Нет, неужели он не понимает, что российская наука молода и только набирает силу? Он считает, будто европейские страны во всем нам помогут и следует покорно ждать, когда это произойдет. Да они с нас за каждую безделушку тройной, а то и десятикратной платы от истинной цены потребуют. И мы их за это еще и благодарить должны.
Он барин, и этим все сказано. Ему нет дела, как мужики шкуры выделывают, из которых ему же потом сапоги пошьют. Есть сапоги, и ладно. А из чего купорос для выделки берут, ему плевать. Он прав, в Европе, Германии или Италии, будучи при деньгах, жить приятнее. Тут обхождение иное и грубого слова ни от кого не услышишь. Потому обратно в Россию его калачом не заманишь. Вот ежели денежки подойдут к концу, может, тогда вспомнит о России.
По его рассуждениям, всем сколько-нибудь стоящим людям следует в Европу перебраться, а из России брать хлеб, масло, руду, да те же кожи, чтоб жить себе безбедно. Что же из этого выйдет? Одичает страна при таком подходе и через сто лет превратится непонятно во что. Тогда и войны не надо, бери ее голыми руками».
Феозву насторожило долгое молчание мужа, и она решила его прервать очередным вопросом:
— Ты хоть рассказал бы мне, о чем вы так спорили. Я же изредка поглядывала в вашу сторону, видела, как ты ему чего-то доказывал, по привычке руками размахивал. Так о чем спорили? Скажи.
Дмитрий повернулся в ее сторону и в недоумении спросил:
— При чем здесь мои руки? Я веду себя так, как хочу, мне что, и чихнуть нельзя без твоего разрешения? — Потом, одумавшись, снизил тон, извинился и примирительно предложил: — Я действительно голоден и не против где-нибудь перекусить. Посмотри, нет ли поблизости какого-нибудь кафе или чего подобного.
— Может, вернемся обратно? Там вкусно готовят.
— Ни за что. Я чувствовал себя рядом с ним, словно мальчишка, сбежавший из дома. Нет, каков барин, говорит обо всем свысока, небрежно, словно весь мир создан для него одного. И о науке у него представление такое же, как у любого профана.
— Ты назвал Тургенева профаном? — не сдержалась Феозва. — Я сказал: он рассуждает как профан, и не более того. И не нужно мне приписывать того, что не говорил.
— Не ты ли восхищался его романами? — вновь пошла в наступление Феозва, которая, казалось, была готова спорить с мужем по любому поводу.
Меж тем на пути им попался небольшой парк с аккуратно высаженными вдоль аллеек липами, и они присели на одну из лавочек.
— Согласен, он замечательный писатель, но это совсем не значит, будто бы он разбирается в чем-то другом. Кто дал ему право учить меня жизни? Кто? Я тебя спрашиваю? Неужели я до сих пор похож на вчерашнего гимназиста?
При этих словах Феозва прыснула от смеха, потому как Дмитрий в своей растерянности как раз смахивал на вчерашнего школяра, которому дали хорошую взбучку.
— И чего ты хихикаешь? — взбеленился он. Неужели я так сильно смешон? Знаешь, кем он меня назвал?
— Оч-чень интересно. И кем же? — поинтересовалась она.
