От чтения Пола отвлекает миловидная, но неулыбчивая стюардесса с пластиковым подносом. Она разносит леденцы в бумажных обёртках. Багроволицый сосед слева загребает пригоршню. Разворачивая по одной, он закидывает конфеты в рот, как семечки, и свирепо двигает челюстью.
– У тебя уши не закладывает? – кричит он Полу. – Рекомендую!
Пол от конфет отказывается и просит неулыбчивую принести стакан воды. Выпивает залпом, покрутив пластиковый стаканчик в руках, суёт его в карман соседнего кресла.
Джулиано Бьянкини прав, размышляет он, безусловно, ему удалось пробудить интерес к загадочной рукописи, если подлинник существует. Бьянкини ни словом не обмолвился о себе, кроме того, что работал в библиотеке Амбруаза. Кто он? Историк? Журналист? И чего хочет этот итальянец? Опубликовать своё произведение в журнале Мельци за приличный гонорар? А что, если он не блефует и в самом деле откопал нечто? Тогда предложит выкупить у него рукопись. И будет безбожно торговаться, думает Пол.
ФЛОРЕНЦИЯ. 1469 ГОД
Дружный перезвон колоколов на базиликах Санта-Мария-Новелла, Орсанмикеле и колокольне Джотто созывал горожан на праздничную воскресную мессу, когда мастер Верроккьо1 заканчивал устройство арены к турниру на площади Санта-Кроче. В ожидании оного события Флоренция пребывала с осени. Слухам о джостре2, каковой Пьеро Медичи3 пожелал восславить двадцатый год рождения старшего сына Лоренцо4, более иных рады золотых дел мастера, уповая на большие заказы.
В боттеге5 мастера Вероккьо, что арендовал он на пьяцца Ментано, неподалёку от моста алле Грацие, спозаранку теснился разный люд: подмастерья всех возрастов и ученики, кои обзавелись своими мастерскими, но не гнушались советом учителя, заказчики разных сословий и челядь, не столь многочисленная, сколь шумливая. Накануне турнира двустворчатые двери боттеги, кованые бронзой, держали и вовсе нараспашку, придавив для надёжности мраморным камнем, дабы не колотились понапрасну. Раскалённый до красноты кузнечный горн так высушивал воздух, что сырости, февральскими туманами вползающей в дома по берегам Арно, лепившиеся друг к дружке черепичными кровлями, отродясь здесь не было. По центру – деревянной громадой дыбились подмости для ваяния статуй, подле них бадья с белой глиной, доставляемой по надобности из оврага у подножья холма Сан-Сальваторе. Вдоль стен для просушки – аккуратной поленницей – тополиные доски, заготовленные загодя, и подрамники с натянутыми холстами.
Подмастерья работали до густых сумерек, пока глаза отличали индиго от медянки. Штандарт для Лоренцо Медичи мастер расписывал сам, не доверив сию работу никому. Леонардо в подмастерьях у него четвёртый год. Маэстро, хоть и выделял его среди учеников, но рисованию учил, как и прочих, – понуждая копировать свои картины. Он зря учителю не перечил, но, коли случалась свободная минута, тотчас ускользал из боттеги и, ежели встречал кого-либо необычайной наружности – или с бородой чудной, или с особливым прищуром, – то хвостом следовал за ним, оставляя в блокноте мельчайшие подробности, поскольку на память не полагался. Мысль – она всё равно что мышь полевая, сразу не ухватишь – поминай, как звали.
Утром в день турнира Леонардо готовил левкас6 для доски из белого тополя, что вскоре под кистью Маэстро превратится в одну из мадонн. Он уже проклеил её паволокой и разгладил ладонью, выдавливая пузырьки воздуха: как только высохнет, выбелит её флейцевой кистью, а уж потом шпателем, слой за слоем, нанесёт густую массу из мела и вываренных костей. Каждый слой смочит водой, дабы избежать растрескивания. Для придания особой гладкости зашлифует пемзой и сверху – для прочности – покроет крепким взваром из бычьих хвостов. Леонардо прислонил доску для просушки к стене, а пока высвободилась минутка, набрасывал свинцовым карандашом на клочке бумаги чертёж машины о двух колёсах.
– Леонардо, что это у тебя? – заглядывал в рисунок через плечо десятилетний Лоренцо ди Креди7. Он любопытен, как и все мальчишки его возраста, да к тому же, видать, надоело мести каменные полы боттеги.
