Третью неделю подряд каждое утро в программе «Криминальная хроника» ровно одну минуту – всего лишь минуту и ни секундой больше – с экрана телевизора улыбается Пашка. Фотография сделана Мишей прошлым летом в предгорьях Алтая. Они тогда вместе отдыхали на Телецком озере. Неподалёку от кемпинга, километрах в двух, обнаружили племенной конный завод, где разводили белых орловских рысаков и экзотичных, даже для Алтая, пятнистых далматинцев. Бывший конюх совхоза Сеня – когда совхоз назвали заводом, Сеня превратился в берейтора – обучал любителей, вроде них, держаться в седле. За весьма доступную плату они весь месяц брали лошадей для прогулок в горах. На фотографии Пашка на своём любимом Орлике. Счастливое лицо красивого сероглазого мальчика, низко склонившегося к холке коня с такими странными глазами: зрачки и радужка совсем светлые и кажутся прозрачными, невидящими. Чубарые далматинцы, прежде табунами бродившие по горным тропам и лугам Алтая, сейчас рождаются редко. Берейтор Сеня поведал о героическом прошлом жеребца, а Пашка потом пересказывал всем знакомым о подвиге своего любимца.
– Он такой бесстрашный! Отбил у волков двух жеребят. Ночью табун пасётся один, и вдруг – стая волков… А когда у них щенки, они ничего не боятся, нападают даже вблизи аула, но Орлик не сплоховал.
Он любовно гладил жеребца по серебристо-платиновой гриве, касаясь щекой плюшевой лошадиной морды. Таким его и запечатлел Миша. В то лето Пашка совсем мало купался. Между прогулками верхом он всё свободное время рисовал далматинцев, и эта внезапная страсть к лошадям кажется сейчас Лизе не случайной.
Разыскное дело в милиции заводят, как положено по инструкции, – после приёма заявления о пропаже ребёнка. После этого на квартиру к ним приходит следователь, с ним криминалист – женщина в форме и без возраста, двое понятых – соседи по подъезду из сорок пятой квартиры.
Кудрявый жизнерадостный следователь, похожий на Куравлёва в молодости (или на Балаганова?) роется в шкафу с одеждой и бодро отбивает языком идиотский мотивчик: «…Цок, цок, цок, цок… царарам… царам… Цок, цок, цок, цок… царарам… царам…» Он копается в вещах, беспрестанно роняя их на пол. Локтем задевает на книжной полке пухлую картонную папку-скоросшиватель, и та глухо шлёпается на ковёр. Пашкины рисунки разноцветными птицами кружатся по комнате, опускаясь под ноги. Лиза собирает все до единого. Прижимает к груди.
– А дневник? Дневник он случайно не вёл? Или не знаете? – перебирая школьные тетрадки, спрашивает Балаганов.
Лиза молча качает головой, и непонятно, к чему относится её жест: то ли не вёл, то ли не знаю, но на формально заданный вопрос следователь и не ждёт точного ответа. Он изымает расчёску и поношенный Пашкин свитер.
– Для идентификации личности, – кратко поясняет притихшим родственникам.
Женщина-криминалист работает молча: густо посыпав угольным порошком крышку письменного стола, кисточкой размазывает желтоватый рыхлый шарик по поверхности забытой на столе чашке из-под чая; собирает липкой лентой отпечатки пальцев. Никто с того самого дня ни к чему не прикасался в Пашиной комнате. Ничего не трогал.
– Это хорошо, что не вымыли, – говорит следователь, продолжая рыться в бумагах. Через пару минут он вскидывает на Лизу глаза и, уловив в них немой вопрос, поясняет: – Все данные будут внесены в опознавательную карточку, а потом направлены в информационный центр МВД.
– В Москву? – уточняет отец. Он привык думать: вмешательство Москвы придаёт весомость любому делу. Это вселяет надежду, что ему дадут ход, а не замнут на месте. Так всегда считалось, ещё с советских времён. Живучая вера в незыблемый порядок системы и строгий, но справедливый контроль наверху.
– В Москву позже, сначала в справочно-информационный отдел ГУВД. Поисковые мероприятия, прежде всего, проводятся в пределах города и района, а во всероссийский розыск – через три месяца, если пропавшего не удастся обнаружить здесь.
– Зачем нужны отпечатки пальцев и фрагменты его волос? У вас же есть фотографии, – говорит Лиза.
– Как это зачем? – переспрашивает следователь. – Я ведь уже объяснял: для идентификации личности при обнаружении трупа.
Оторвав взгляд от протокола, он смотрит Лизе в глаза, поражаясь её недогадливости, а она вздрагивает, как от внезапного удара плетью, и застывает. Слово произнесено. Теперь, витая в воздухе, оно обрело плоть и чудовищный смысл того, что она бессознательно гнала с того самого дня исчезновения Пашки. Лиза чувствует обжигающий, нестерпимый холод, медленно вползающий в грудь, а потом леденеет – вся, до последней фаланги на мизинцах, и становится хрупкой, как утренний лёд на лужах в октябре, безучастной ко всякой другой боли.
На пятый день проводятся оперативные мероприятия: прочёсывают с собаками заснеженный Тимирязевский лес и Лагерный сад, где Пашка предположительно вышел из автобуса и пропал. Исчез.
