Письмо осталось без ответа. Возможно, небрежный отзыв Лоренцо Великолепного о медлительности Леонардо в работе был тому причиной. Доверившись чужому суждению, Моро и вовсе позабыл про флорентийского бахвала на долгих семь лет. То, что многим казалось пустой похвальбой, порождённой человеческой гордыней, было знанием необычного ума, оценить каковой не по силам миланскому герцогу.
Вспомнил Лодовико о Леонардо, когда задумал упрочить память отца своего, кондотьера Франческо Сфорца, невиданной доселе конной статуей. Архитектор Донато Браманте4 заявил, что по силам выполнить сию работу только Леонардо-флорентийцу.
– Но мне говорили о его ненадёжности, – сомневался Моро.
– Ваша светлость, не поскупитесь на жалованье, кое соответствовало бы его таланту, и не будете разочарованы. Видели ли вы его «Мадонну в скалах» для запрестольного образа в церкви Сан-Франческо? Ничего подобного в Милане ещё не было.
Лодовико полагался не на свой вкус, а на мнение людей, имеющих немалый авторитет в искусстве. Когда Моро увидел «Мадонну в скалах», он тотчас пожелал заказать Леонардо портрет новой возлюбленной – Чечилии Галлерани5, а оный получил должность архитектора и инженера при дворе с годовым жалованьем в пятьсот дукатов и заказ на изготовление конной статуи Франческо Сфорца6, а ещё на гидротехнические работы по строительству оросительных каналов в засушливых землях Ломбардии.
– Его лицо напудрено мраморной пылью так, что он похож более на булочника: весь покрыт мелкими осколками мрамора, словно на спине его лежит мука, а жилище наполнено пылью и щебнем. Совсем по-другому у живописца… Вот, как я сейчас, сижу, удобно расположившись перед своей картиной, хорошо одетый, и вожу легчайшей кисточкой7, – Леонардо умолк на несколько секунд, подняв глаза от мольберта, наблюдая, как едва заметное глазу сокращение кругового мускула нежного рта вмиг изменило выражение лица. Затем он нанёс кистью несколько мазков и вновь продолжил:
– К нему приходят друзья, они играют музыку или читают прекрасные стихи, и это можно слушать с наслаждением, ведь не мешает стук молотка либо иной шум, – улыбнувшись, закончил Леонардо ответ на её вопрос: «Почему он предпочитает живопись труду скульптора?».
– Кого же из поэтов предпочитает стуку молотка художник Леонардо? – отозвалась Чечилия Галлерани, чей портрет в новой голландской манере – маслом по дереву – он писал уже несколько недель.
– Только настоящих, тех, кто творит мифы, а не рассуждения, – ответил он фразой из Платона.
Она рассмеялась прелестным смехом и весело откликнулась:
– Стало быть, Вам по душе стихи той, что покорила сердце Платона? – «Девять лишь муз называя, мы Сафо наносим обиду. Разве мы в ней не должны музу десятую чтить?» – нараспев прочла она, бросив на него лукавый взгляд.
Леонардо лихорадочно подыскивал слова, чтобы ответить ей приятностью. Память подсказала строки столь любезной её сердцу гречанки Сафо8:
– «Между дев, что на свет солнца глядят, вряд ли, я думаю, будет в мире, когда хоть бы одна дева столь мудрая».
«Если я получаю удовольствие от ума женщины, общаясь с нею, то она кажется мне особенно привлекательной», – подумал он.
Щёки Чечилии приятно порозовели, но тень грусти промелькнула в прекрасных глазах.
– «Я роскошь люблю; блеск, красота, словно сияние солнца, чаруют меня… Те, кому я отдаю так много, всего мне больше мук причиняют, – прочла Чечилия пленительным голосом, – но своего гнева не помню я, как у малых детей сердце моё…»
