– Чечилия, солнце моё, хватит уже стихов, давай-ка лучше послушаем басню, – прервал её Лодовико, капризно выпятив губы. Его грузное тело заполняло кресло в центре залы угловой башни.
Моро был груб, но вовсе не от злой натуры, а от изъянов в воспитании. Красотой и образованностью новой возлюбленной он гордился, как редким драгоценным камнем хорошей огранки или изящной вазой из цельного куска изумруда. Чечилия ведь так чудесно пела и музицировала на виоле, слагала стихи на латыни и греческом, изъяснялась по-французски, и гости Сфорцеско не уставали восхищаться её остроумием.
Два последних года жизни она провела в монастыре, где и повстречал её Лодовико Моро. Словно дорогой бриллиант в короне, украсила она его двор. Чечилия всего лишь дочь флорентийского посла. В венах её не струилась благородная кровь королей, герцогов и баронов. Лодовико Моро и сам был не слишком высокородного происхождения – сын кондотьера и внебрачной дочери герцога миланского Филиппа Висконти, но потому и желал возвысить наследников своих, добавив им благородной крови. Пока в Ферраре подрастала маленькая невеста – герцогиня де Бари Беатриче д’Эсте, обручённая с ним ещё в младенчестве, в Кастелло Сфорцеско9 менялись фаворитки, и по залам дворца бегали уже двое узаконенных бастардов10: сын Леоне и дочь Бьянка – дети от женщин, в коих он был влюблён. Ещё до встречи с Чечилией.
Лодовико, страстный по натуре, не мог долго любить одну женщину, но всякий раз, когда влюблялся, делал это искренне и пылко.
Леонардо отложил кисть – не мог решить, как передать грациозность жестов и обворожительность подвижного лица Чечилии в моменты, когда она читала стихи или внимала собеседнику. Красота оной в неуловимом сокращении мышц, чарующей перемене выражения глаз, губ, бровей, отражающих её душу.
В зале с высокими окнами, обращёнными на северо-запад, всегда сумрачно, особенно зимой. Леонардо попросил девушку встать в пол-оборота к окну, дабы послеполуденные лучи света падали не прямо, а мягко освещали нежное лицо, не создавая грубых теней и бликов. Полумрак в глубине залы добавил романтичности её облику и подчеркнул роскошь платья из дорогой аксамитовой ткани. Но руки! Она беспрестанно складывала их на животе, уже изрядно заметном, о чём Леонардо думал с досадой. Ему неприятно знать, что она носит под сердцем ещё одного бастарда Моро. И он не желал изображать на портрете беременную Чечилию. Она должна быть юной, нежной, целомудренной, как нераскрывшийся бутон лилии. Леонардо огляделся, подыскивая решение. И нашёл. По мраморным плитам анфилады залов, обнюхивая тёмные углы, пробежал прирученный хорёк, коих в замке держали для ловли бесчисленных крыс, шнырявших в закоулках дворца. Блестящим белым мехом, будто выпавший снег, хорёк похож на зимнего горностая. «А ведь он удачно прикроет живот», – повеселел Леонардо.
– Донна Чечилия, возьмите в руки хорька, вот так, – излишне волнуясь, проговорил он и, поймав зверька за загривок, вложил ей в руки. И вздрогнул, как обжёгся, коснувшись шёлковой кожи, – это… придаст вашему образу… – остановился, не досказав.
«Но немеет тотчас язык под кожей, быстро лёгкий жар пробегает, смотрят, ничего не видя, глаза, в ушах же – звон непрерывный…»
Её глаза не отпускали. Между ними лишь тёплое тельце зверька. Их руки перебирали белоснежный мех, а пальцы вновь соприкоснулись. И всё вокруг засверкало, заискрилось от чувства, рождённого в сию минуту, неведомого обоим ранее.
– Леонардо, ну, скажи мне, зачем ей хорёк? – раздражаясь, из глубин кресла напомнил о себе Моро.
– Ваша светлость, заметьте, сколь необычайно похож он на горностая, что на вашем гербе, – нашёлся с ответом Леонардо, возвращаясь к мольберту.
– Превосходная мысль, – остался доволен Моро. – Ха-ха-ха, ты слышала, Чечилия, я буду вместе с тобой на портрете. Обними меня крепче, дорогая! Я горностай, я твой снежный горностай, ха-ха-ха…Чечилия, ха-ха-ха, – он утирал шёлковым платком бегущую по холёной щеке слезу. – Леонардо, в прошлый раз ты обещал рассказать одну из твоих поучительных историй, – потребовал Лодовико, всхлипывая от смеха.
