– Я всегда знала… У тебя доброе сердце, Леонардо. Джакомо, его зовут Джан Джакомо Капротти, – она говорила быстро, с придыханием, опасаясь, что он может передумать, – Джакомо живёт у сапожника Джованни Капротти из Орено, что неподалёку от Милана.
Потом поднесла к бесцветным сухим губам его руку и негромко заплакала:
– Это всё, Леонардо. Других дел на земле у меня не осталось.
Он приложился губами к холодному и бледному, как навощённая бумага, лбу флорентийской красавицы, а когда направился к выходу, Элеонора вновь приподнялась на локтях и крикнула вслед:
– Леонардо, он умеет красиво рисовать. Ты сам увидишь. И ещё: он очень похож на тебя.
Сапожнику пришлось заплатить: он уверял, что Элеонора задолжала ему за полгода. Когда мальчишку отмыли, одели и расчесали спутанные кудри, он стал похож на ангела. Рисовать Джакомо не умел, но красив был необычайно. Дикий ангел. Леонардо так и прозвал его – Салаино, ибо почти каждый день записывал в дневнике:
«Джакомо поселился у меня в день святой Магдалины в 1490 году, и было ему около десяти лет. На второй день я заказал ему две рубашки, пару носков и куртку, когда отложил деньги, чтобы уплатить за всё это, Джакомо их из кошелька утащил. И хотя я точно знал, что деньги украл он, Джакомо в том так и не признался»6.
«На следующий день я пошёл ужинать с Джакомо и Андреа. И этот Джакомо поужинал за двоих, а набедокурил за четверых, ибо он разбил три графина, разлил вино и после этого явился к ужину вместе со мной. Упрямец, лгун, обжора и воришка»7.
«Равно седьмого сентября он украл у Марко, жившего со мной, штифт ценою в двадцать два сольдо, который был из серебра, и он вытащил его у него из шкафчика, а после того, как Марко вдоволь наискался, он нашёл его спрятанным в сундуке Джакомо»8.
Леонардо не мог долго сердиться на него, и чем больше он смотрел в глаза небесной чистоты, проводя рукой по золотистым колечкам волос, тем более веровал, что он и есть отец сего дьяволёнка.
А способности к живописи Джакомо имел весьма заурядные.
РУПИТЕ. ИЮЛЬ 1993 ГОДА
Они стоят на перроне крошечной железнодорожной станции «Генерал Тодоров», и Лиза удивляется, как много их – тринадцать человек. Молодой мужчина в мятом льняном пиджаке и круглой кипе на прореженной временем макушке здесь не впервые. Он берёт на себя роль проводника их спонтанно образовавшейся группы. Они гуськом тянутся за ним по извилистой тропинке, истоптанной тысячами ног, в направлении скалистых склонов, окруживших долину. Сухой, пыльный ветер доносит до Лизы слова мужчины в еврейской кипе:
– Холм Кожух был действующим вулканом и похоронил под лавой античный город Хераклия – Синтике. Село Рупите лежит почти в самом кратере, а каменный крест, – тянет руку к холму, – выложен в память о заживо погребённых. Прогулки по горам только в резиновых сапогах: местность кишит рептилиями.
Рупите – их заветная цель, согреваемая одним желанием. Нет, желания, конечно, разные, объединяет их, пожалуй, страсть к достижению цели, размышляет Лиза. Стараясь не пылить, она идёт не по тропинке, а рядом, по выжженной июльским зноем пожухлой траве, и приглядывается к людям, которых судьба свела на несколько дней. Она пытается угадать потаённые желания спутников, бредущих рядом. Все приехали за тысячи километров с надеждой – заглянуть в запрещённое окно и узнать то, что не дано узнать раньше времени, прикоснуться к тому, что должно случиться прежде, чем пробьёт его час.
Их сталкер, потеющий в пиджаке и кипе, по сведениям Татьяны– неудачливый писатель. Из пяти написанных им романов ни один не опубликован, но он надеется, что Ванда раскроет ему секреты литературного мастерства, а может, научит вести переговоры с редакторами или скажет бросить всё к чёртовой матери и заняться другим делом.
Молодая пара симпатичных ребят в джинсах-«варёнках» и одинаковых футболках с Микки Маусом несут по очереди, крепко прижимая к груди, черноглазую девочку лет двух с безжизненно обвисшими, как у тряпичной куклы, ножками и ручками. Остальные спутники, оберегая свои тайные желания от посторонних глаз и ушей, сосредоточенно загребают ногами пыль на тропинке надежд. Они минуют развилку дорог, столб со стрелками-указателями: налево – храм Ванды, направо – минеральные бани. К густому медовому аромату трав и цветов примешивается сладковатый запах гниющих отбросов.
– Здесь всюду серные источники, – поясняет их добровольный экскурсовод, – семьдесят пять градусов по Цельсию. Вода лечебная.
