– Зачем тогда пришла, если мне не веришь? Останься! – останавливает она Лизу властным жестом. – Дай мне сахар тот, что с собой принесла.
Лиза торопливо сдёргивает сумку с плеча, путается в застёжке, находит наконец в кармашке кусочек рафинированного сахара, пролежавшего всю ночь под подушкой. «Сахар имеет кристаллическую структуру и записывает информацию, которую потом считывает Ванда», – объяснила ей Татьяна, подкладывая с вечера рафинад под подушку себе и Лизе.
Ванда перебирает коричневыми узловатыми пальцами крошащийся кусок сахара и отрывисто спрашивает: – Сына ищешь? – глядит перед собой незрячими глазами и опять замолкает.
– Ты же привезла его рубашку? – спрашивает она, повернув лицо к Лизе.
Разворачивает Пашкину рубашку на коленях, медленно разглаживает ладонями, подносит к лицу и что-то проговаривает, неслышно – сама себе. Лиза, вскидывает глаза на племянницу, но та не переводит.
Предвосхищая очередное требование Ванды, Лиза протягивает фотографию сына. Та берёт её изуродованными старостью пальцами, зажимает между морщинистых ладоней, сплошь в пигментных пятнах, и говорит, будто что-то видит:
– У него красивая одежда. Красный плащ… Он особенный, не такой, как все. Он рисует. На стенах, на доске. Много рисунков и писем…
Лиза замирает с ладонью у рта, боясь нечаянным словом, возгласом или вздохом вспугнуть видения прорицательницы, а та продолжает, вперив незрячие глаза в пустоту или только ей одной видимый мир.
– У каждого свой путь. Никто не может свернуть с него…
– Он жив? – не выдерживает Лиза.
– Здесь его нет. Он далеко. Так далеко, что многое забыл, но тебя помнит и тоскует, ох как он тоскует…
– Где он? Не в России?
– Ты сама этого хотела. Твой сын – великий человек. Бог услышал тебя. Я вижу его стариком, сам король навещает его. Слава о нём идёт по всему миру.
– Где он? Я не понимаю Вас. Я вообще ничего не понимаю, – голос Лизы дрожит от слёз.
– Смирись, дочка, и не ищи его больше. Он не здесь, а тебе нет туда дороги, – смягчается голос Ванды. Она говорит с Лизой ласково, по-матерински.
– Он жив?
– На картину смотри и всё поймёшь. В зеркало смотри. Себя увидишь и всё поймёшь. Сама поймёшь, но никому не рассказывай. Люди будут думать, что ты умом тронулась.
Ванда сидит с фотографией, зажатой между ладоней, и медленно раскачивается из стороны в сторону, словно в трансе. Неприкрытые волосы седыми прядями падают на лоб и глазницы, заросшие белёсой тканью. Истончённые губы безвольно размякли, приоткрытый рот чернеет пустотой. Незрячее лицо кажется безумным.
– Какая картина? Я ничего не понимаю, – кричит Лиза. Она вдруг осознаёт, что перед ней просто выжившая из ума старуха.
Ванда отрывисто бормочет на болгарском, а племянница невозмутимо переводит этот бред.
– Сон тебе вещий будет, вот тогда всё и поймёшь. Подойди ближе. Ещё ближе. Не бойся.
Лиза повинуется властным ноткам в голосе, делает несколько шагов вперёд и останавливается в двух шагах от дивана. Ванда обхватывает её ладонь своими, с тонкой, сморщенной, как пергамент, кожей, и, мягко поглаживая, произносит:
– Смирись, смирись, дочка. Нет тебе туда дороги. Все по кругу ходят. Начало одного – есть конец другого. После смерти опять родится. А он умер ещё до своего рождения.
Она устало откидывается на спинку дивана и, обернувшись к сестре, молча сидящей рядом, что-то говорит ей. Племянница переводит не сразу:
– Лёля Ванда говорит, что очень устала и хочет отдохнуть. Просила принести тебе травы лечебной из её сада.
Людка поднимается с дивана, поправив платок на голове, направляется к двери, а Ванда кричит вслед:
– Душицы нарви и сонной травы, здравицы ещё не забудь. Да смотри, рви только ту, что в тени растёт, а не на солнце.
Потом опять поворачивает лицо к Лизе и устами племянницы добавляет.
– Высушишь, заваришь и будешь пить на ночь, а про сон никому не рассказывай – люди будут говорить, что умом тронулась.
Взмахом руки показывает, что устала.
Лиза выходит из дома в смятении. У калитки её окликает Людка и суёт в руки три разнотравных пучка с длинными стеблями, аккуратно срезанными ножом. Или ножницами?
Писателю-неудачнику Ванда советует усерднее работать, и не по ночам, а вставать до восхода солнца, раньше петухов. И он счастлив. Он, поверив в себя, готов по приезду домой засесть за шестой роман.
Молодым родителям Ванда велит лечить дочку земными соками – утренней росой – пообещав скорое исцеление девочки. Они тоже счастливы – услышали, что хотели слышать.
Татьяна сначала обижается на прорицательницу, отказавшую ей в помощи, но недолго. Поразмыслив, решает – всё к лучшему. Кроме Максима, у неё есть запасной вариант – фермер из Австралии с сайта знакомств, который с детьми и родственниками давно ждёт её.
– Значит, не судьба, – философски подводит Татьяна итог трёхлетним отношениям с Максимом и переключается на продумывание деталей отъезда в Австралию. Не откладывая в долгий ящик, сразу же, с вокзала, отправляется в посольство.
