– Ну что же ты такой беспокойный и нетерпеливый – я же написала тебе, что буду сильно занята, как вернусь. Больше всего я хотела бы для тебя, чтобы люди, их оценки и мнения перестали тебе досаждать. Отверни от них свою красивую гордую голову – и, мне кажется, губы твои перестанут так горько складываться. Да будут тебе серны и слоны, красавицы и замки. Ладно, пошла я к своему рису и чаю. И я обижаюсь, да. Вот уже много лет как. Когда ты сделал выбор – в сторону себя, пути: без нас, от нас. И даже если не так – как ты говорил и говоришь, – именно то, что случилось, определяет теперь все в моей жизни, во мне, безнадежно, мучительно, неизбывно. И все эти годы я стараюсь жить без тебя. Поначалу совсем не получалось. Теперь – то лучше, то хуже, то плывем, то уходим под воду. И очень стараюсь и жизнь свою удержать в ее нынешних очертаниях, и с тобой ее, нынешним, замирить, и не всегда выходит так, как хотелось бы тебе. Ты обижаешься, потому что своей меркой меришь. А это неправильно. Изначально мы были не в равных позициях: я тебе всю свою жизнь принесла, с красной тряпочкой, на которой сидела под батареей, потихоньку на тебя взглядывая. И так боялась тебя потерять, что трижды говорила нет рождению сына, чтобы тебе не мешать. Отпусти меня, не требуй моего присутствия в твоей жизни ежедневно. Не смотрю твои фильмы, да, но и не только в этом ведь дело. А в том, что каждый раз ожог – и я твержу тебе это и дую, дую, а ты вроде бы и слышишь, а вроде бы и нет. А про Сати с Шивой я все же посмотрела. Мне из-за моего эгоизма кажется, что все, все – о нас? И потому так невыносимо?
– Ты права. Но что же делать? Я не могу не говорить с тобой. Как с собой не говорить не могу. И это так срослось во мне – ты, я… Да, конечно, я понимаю, не все и даже, наверно, не многое, но кое-что и временами – да. И уже через миг – куда ж мне деться – я уже в середине разговора с тобой. Еще и поэтому – вроде слышу, а вроде и нет. Да, и в моей жизни то, что случилось, определяет, еще как. Чем светлей – тем темней.
Тошнило ее, рвало. И меня, надсадно. Через каждые несколько километров просили водителя остановиться. То она открывала дверь со своей стороны, то я со своей. Выворачивало во тьме, до спазмов. Ехали в аэропорт Дели, возвращаясь домой.
А днем раньше такой дивный вечер был. После бескрайнего дня, который все еще мерцал и переливался чудесами – большими и маленькими. Присели в кондитерской на веранде за деревянным столом, уже стемнело, рядом что-то пекли в жаровне, коровы, проходя, изучали витрину. Напротив нас сидела молодая пара индусов, ели пиццу. А мы, отставив нетронутые тарелки, лицом к лицу положили головы на сложенные на столе руки и, глядя друг на друга усталыми, родными глазами, тихонько запели. Никогда мы еще так ладно, так безоглядно, всем сердцем и одним голосом не пели. Песне этой не было конца, хотя слова давно должны были кончиться, а мы все пели и пели, уже и кафе закрылось, опускали жалюзи… Казалось, даже в минуты самой невозможной близости я не был так глубоко в ней, а она во мне. И не важно, о чем эта песня, длилась только мелодия – музыка глаз, губ, которые были ближе своих глаз, губ, жизни.
