Односельчане хоть и редко, но ходили еще к Катри за советом по тому или иному затруднительному вопросу. Неловко было заявляться в «Кролик» по своим делишкам: им казалось, все видят и знают, что они сюда пришли. Позвонит человек у двери – открывает, конечно, Катри, но за спиной у нее вмиг обнаруживается старая фрёкен Эмелин, суматошная, как вспугнутая птаха, и смотрит Катри через плечо, и допытывается, в чем дело, и суетится: может, кофе подать или не стоит, лучше чаю? Шиворот-навыворот все, да и только. А когда посетитель поднимался наконец по лестнице в комнату Катри, то, право слово, готов был сквозь землю провалиться от стыда, будто украдкой, в обход закона, пришел к ворожее. В это самое время ребятишки и начали дразнить Катри ведьмой, и где они только это подхватили – впрочем, нюх у детей не хуже собачьего. Когда Катри шагала мимо, они помалкивали и лишь потом заводили свою дразнилку, хором, на одной ноте.
Сейчас вот Катри зашла в лавку. Пес ждал на улице, и дети молчали.
– Как у вас там, в «Кролике»? – поинтересовался лавочник.
– Спасибо, хорошо, – ответила Катри.
– Значит, у Эмелинши все в порядке? Старушка уже составила завещание?
В лавке никого не было, только они двое. Катри прошлась вдоль прилавка, спросила, нет ли хрустящих хлебцев, тех, что помягче.
– Нет. Ей что, кусать стало нечем? Или боязно?
– Вы бы поосторожней, – сказала Катри. – Предупреждаю.
Но его уже понесло, и он бросил ей в лицо:
– Нынче там другие кусают, верно?
Катри обернулась и, широко раскрыв свои ярко-желтые глаза, проговорила:
– Берегитесь. Я ведь могу натравить собаку. А она ох как больно кусается.
Она расплатилась, кликнула пса и зашагала к дому; им вдогонку ребятишки опять затянули свою унылую, злобную дразнилку. Услышав крики «ведьма!», Матс, который случился неподалеку, замер как вкопанный. Лицо его побелело.
– Оставь их, – сказала Катри. – Они не виноваты.
Но брат медленно двинулся к детям, готовый схватить любого, кто под руку подвернется, и сорванцы задали стрекача, молчком, как и Матс.
– Оставь, – повторила Катри. – Знаешь ведь, злиться тебе не стоит. Это лишнее. А от меня не убудет.
В тот же вечер в двери «Большого Кролика» позвонил Лильеберг, хотел потолковать с Катри о своих взаимоотношениях с лавочником. Они поднялись к ней в комнату.
– Я насчет фургона, – сказал Лильеберг. – Лавочник, конечно, платит за бензин, и покупаю я у него все со скидкой, но, думаю, пора прибавить мне жалованье. Я справлялся у городских шоферов, они больше получают. А он говорит, что если я, мол, намерен качать права, так за баранку вполне может сесть кто-нибудь другой.
– Ну и как, есть такие?
– Да есть двое-трое. За гроши будут ездить, ведь это для них развлечение.
– Какую же он тебе дает скидку и сколько платит?
Лильеберг вытащил листок бумаги и протянул ей.
– Тут вот написано, сколько он мне платит, а тут – сколько я хочу. Только он кочевряжится.
– Здесь есть одна тонкость, которой ты, видимо, не знаешь, сказала Катри. – За бензин платит вовсе не он, платит государство – фургон ведь возит газовые баллоны от причала к маяку. В городе понятия не имеют, что ехать там всего ничего. Мало того, им невдомек, что он дополнительно взимает деньги с почтового ведомства и возит вместе с почтой собственный товар. Он их неправильно информировал, и при желании они могут лишить его полномочий.
Помолчав, Лильеберг осторожно полюбопытствовал, откуда у Катри такие точные сведения.
– Долгое время я вела в лавке бухгалтерию.
– Ах ты черт, – сказал Эдвард Лильеберг и снова умолк. А в конце концов заметил, что получается вроде как шантаж. Оно конечно, факты неприглядные, но кто ж пойдет доносить властям, не дело это.
– Как хочешь, так и поступай. А все же намекни ему, что знаешь про его фокусы. Он сразу даст тебе прибавку.
– Может, ты и права… Только мне все это не нравится. Ну да и на том спасибо.
