– Анна, прошу тебя.
– Они меня не обманывали? Ни один из них не обманывал?
– Ни один.
– Очень ты странная, – сказала Анна. – Считаешь, доказываешь. Возводишь напраслину на всех и каждого, заставляешь в это поверить, а потом являешься и говоришь… смеешь явиться ко мне и говорить, что все это неправда?! Зачем ты так делаешь?
Они сидели друг против друга за столиком у стены. Анна пристально смотрела на Катри и вдруг подумала, что никогда не видела такого невеселого человека, как Катри Клинг.
– Стараешься быть доброй ко мне? – спросила она.
– Теперь ты подозрительна, – сказала Катри. – Одному можешь верить: я никогда не стараюсь быть доброй. Ладно, буду повторять все, что сказала, пока ты не поверишь.
– Но ведь тогда больше нельзя верить тебе?
– Да, нельзя.
Анна наклонилась к ней через стол.
– Катри, есть в тебе что-то… – Она поискала слово и, найдя его, продолжила: – Что-то слишком уж категоричное. И это заводит в тупик. Не отдохнуть ли тебе немного? – Она накрыла ладонью руку Катри. – Часок-другой. Может, тогда мы лучше поймем друг друга.
– Слишком категоричное? – переспросила Катри. – И заводит в тупик? – Она затушила сигарету. – Если уж кто категоричен, так это ты. И заведет твоя категоричность прямиком туда, куда ты хочешь. Я знаю. Я напишу тебе письмо.
– Не надо больше писем…
– Только одно. И его не понадобится прятать в шкаф. Я докажу тебе, что я виновата. Ты же сама говорила: я умею считать и умею доказывать. Вот и получишь подробнейшие доказательства моей вины.
– Катри, – сказала Анна, – может, все-таки отдохнешь немного, а? День-то был длинный.
– Да, – кивнула Катри, – длинный. Ладно, пойду я.
Вернувшись к себе, Катри вытащила из-под кровати чемодан. Открыла его и долго сидела на краю постели, прислушивалась. Вечер был тихий-тихий. Но безмолвный покой не давал ей совета, не говорил, что надо делать. Слова и образы, невысказанные либо опрометчивые слова и невиданные либо сверхотчетливые образы, промчались у Катри в мозгу, и единственное, что в итоге осталось, был пес – пес, неутомимо бегущий все дальше, под грозным знаком волчьей шкуры.
И вот настало то важное, тщательно выбранное утро: Анна вышла работать ни свет ни заря. Накануне она присмотрела местечко и отнесла туда скамеечку, низенькую, в самый раз, чтоб, сидя на ней, легко дотянуться до красок и банки с водой. Анна не пользовалась этюдником, этюдники казались ей слишком вещественными, слишком явными. Она хотела работать как можно неприметнее, пришпилив бумагу к дощечке на коленях, прямо под рукой. Освещение лучше всего бывает ранним утром, ну и вечером тоже, краски тогда набирают глубину, надо ловить мгновение, пока тени не поблекли и не стушевались.
Анна сидела, дожидаясь, когда в лесу растает утренняя дымка, полнейшая тишина царила кругом – все как полагается. Но вот наконец тени и туманы ушли прочь – и выступила земля, влажная, темная, готовая брызнуть ростками, что ждут еще своего часа. Немыслимо – портить эту землю цветастыми кроликами.
Посвящается Оке
На Эспланаде распустилась первая зелень запоздалой весны. После дождя блестели, отливая чернотой, стволы деревьев, свежая листва подсвечивалась фонарями, и вообще Хельсинки был сейчас необычайно красив. В ресторане «Эспланадкапеллет» составляли на ночь стулья, и лишь кое-где по углам сидели еще последние гости. В честь ухода Юнаса на пенсию руководство газеты устроило банкет, сняв по такому случаю весь западный отсек ресторана с видом на парк. Застолье началось в семь часов.
– Ты что-то молчалив, – сказал Экка, заботам которого поручили героя дня. – Пошли потихоньку домой?
Ресторан был уже погружен во мрак, все было готово к закрытию, и лишь над их столом горел свет.
– Да, молчалив, – сказал Юнас. – И знаешь почему? Потому что на этой работе я испортил слишком много слов, все мои слова износились, переутомились, они устали, если ты понимаешь, что я имею в виду, ими нельзя больше пользоваться. Их бы надо постирать и начать сначала. Выпьем еще по одной?
– Хватит, пожалуй, – сказал Экка.
– Слова… – продолжал Юнас, – я написал для твоей газеты миллионы слов, понимаешь, что это значит, – написать миллионы слов и никогда не быть уверенным в том, что ты выбрал нужные, вот человек и замолкает, становится все более и более молчаливым, нет, я хотел сказать – все молчаливее и молчаливее, и только слушает, – да не смотри ты на него, он сам принесет счет, неужели ты не понимаешь, Экка, каково это – все время выспрашивать, выспрашивать, выспрашивать… Сенсации! – воскликнул Юнас, перегнувшись через стол. – Сенсационный материал и так далее и тому подобное…
– Знаю, – дружелюбно ответил Экка, – твое вечное присловье, твой псевдоним «И так далее и тому подобное».
Он устал, завтра рано вставать, наконец он поймал взгляд официанта и, подписывая счет, сказал Юнасу:
