…Окончив обход цехов, главный конструктор завода Александр Александрович Котов вернулся в свой кабинет. Едва сел, даже не сняв пальто, за письменный стол, как сразу уснул. Дала о себе знать усталость. Шутка ли, третьи сутки не покидал завода, и за все это время удалось отдохнуть не больше 3–4 часов.
Разбудил телефонный звонок. С проходной сообщали, что с ним желает встретиться медсестра из военного госпиталя.
— По какому поводу? — недоуменно спросил Александр Александрович.
— Не знаю. Поговорите с ней сами. Передаю трубку.
Котов слушал сосредоточенно, стараясь вникнуть в суть просьбы. Поняв наконец, чего от него хотят, воскликнул:
— Да вы что, голубушка! Какие сейчас могут быть шахматы?!
…Уже за полночь завершив неотложные дела, Александр Александрович решил забежать домой. Возле проходной его задержал дежурный: показал на худенькую девчушку в короткой шинели и огромных подшитых валенках, растерянно поднявшуюся со скамейки.
— Здравствуйте, — едва слышно произнесла она чуть не плача. — Это я вам звонила про шахматы… Раненые бойцы так мечтают встретиться с гроссмейстером. — И с неподдельным отчаянием, словно от решения этого усталого человека зависело что-то очень важное в её жизни, скороговоркой прокричала: — Не можете же вы им отказать! Не имеете никакого права!
Александр Александрович, ошеломлённый внезапным изменением интонации, не возражая, покорно спросил:
— Где и когда?..
…В госпиталь он приехал в точно назначенное время. Приятно удивился, когда его тут же проводили в палату, полностью подготовленную к «бою»: на длинном, накрытом красной материей столе находилось двенадцать досок с расставленными шахматными фигурами. Двенадцать «противников» в больничных халатах горели желанием сразиться с гроссмейстером.
Во время игры выяснилось, что многие её участники знали о гроссмейстере раньше, разбирали проведённые им в различных турнирах и чемпионатах партии. Соскучившись о любимом досуге, Александр Александрович играл с подъёмом. В одиннадцати партиях победил, ничейный исход последней — двенадцатой — не вызывал сомнений. У этой доски и собрались, кажется, все, кто мог передвигаться.
Герой турнира, смущённый всеобщим вниманием, застенчиво, растерянно улыбался, не спуская глаз с фигур. На подсказку особо нетерпеливых болельщиков неизменно отвечал:
— Я уж сам как-нибудь.
Было ему не больше двадцати. Правая рука, забинтованная от кисти до самого плеча, покоилась на перевязи, перекинутой через шею, и юноша неуклюже переставлял фигуры левой рукой.
Ещё несколько ходов — и партия в самом деле завершилась вничью. Гроссмейстер, осторожно пожав руку достойному сопернику, похвалил его:
— Вы хорошо играете. После войны советую заняться изучением теории шахматной игры. Уверен: дело у вас пойдёт.
— Коля у нас молодец, — поддержал высокий черноволосый человек с повязкой на голове, одним из первых сдавший свою партию. — Целеустремлённый парень. Он и сейчас часами за шахматами просиживает. Вернёшься, Коля, в свой полк, похвастаешь, как ничью с самим гроссмейстером Котовым сделал. Есть чем гордиться.
— Если бы выиграл…
— Ишь чего захотел — выиграть! Я с гроссмейстером до войны встречался. На собственном опыте убедился в его силе.
— Где же это? — полюбопытствовал Котов.
— На вашей родине — в Туле. Мы ведь земляки, Александр Александрович. Я-то из Белева. Как-то довелось мне играть с вами. Вы тогда давали сеанс на двадцати двух досках. Позиция у меня — вот так же, как теперь, сложилась безнадёжная. Уж очень мешала одна пешка. Никакого хода другим фигурам не давала. Дай-ка, думаю, я её приберу, вряд ли один человек способен запомнить все фигуры на стольких-то досках. Смахнул украдкой. Подошли вы, поглядели на доску — и… «А куда отсюда пешка девалась?»
— Не удалось словчить! — заметил кто-то под общий смех.
Котова, конечно, долго не хотели отпускать. Расспрашивали о жизни, интересовались, трудно ли стать гроссмейстером. В который раз посмотрев на часы, Александр Александрович виновато развёл руками:
— Извините, дел много. Да и вам пора отдохнуть.
— Наверное, в другой госпиталь спешит, не до рассказов ему, — прозвучал чей-то ехидный голос. — Хороша работёнка — фигурки передвигать. Не пыльно, по денежно, и снаряды вокруг не рвутся.
— Уймись, Хрюкин, — резко перебил черноволосый.
— Не обращайте на него внимания, Александр Александрович. Такой уж уродился — зол на весь мир. Кого угодно обидит. К тому же противник шахмат.
— Да нет, я не обижаюсь, — сказал Котов. — Что же, пожалуй, он прав — работёнка у меня действительно не пыльная. Правда, к шахматам не имеет никакого отношения. На фронт же не пускают, хотя и неоднократно просился. В тылу нужен, — объясняют.
— Что же это за работёнка? — опять постарался уколоть Хрюкин, не уловивший в словах гроссмейстера нескрываемой иронии.
— Ерунда — всего-навсего главный конструктор завода.
Палата содрогнулась от дружного смеха. Смущённый Хрюкин готов был сквозь землю провалиться:
— Видать, по глупости обидел вас. Уж больно здорово играете. Подумал, другой профессии не имеете. Что же вы конструируете, если не секрет?