— Уже поздно, мне пора. Твои родители соскучились по тебе, еще как следует и не наговорились, наверно. И меня, поди, мама заждалась. Она всегда очень переживает, когда я задерживаюсь. Выздоравливай поскорее. И, как я тебе советовала, не думай об этом типе. Он этого недостоин.
Раано поцеловала Хафизу в щеку и вышла из комнаты.
«Легко Раано рассуждать, — пронеслось в голове у Хафизы. — В книжках пишут, что любовь — большое счастье. Какое это счастье, если она приносит такое горе, что жить не хочется? Раано сейчас куда счастливее, хоть и не испытала, что такое любовь…»
Хафиза и не заметила, как возле нее появилась мать. Она присела на край кровати, Хафиза засуетилась, приподнялась на постели.
— Апа, я лучше выйду на айван, здесь душно…
В комнату вошел отец. И она умолкла. Опустила голову. Нет, она знала, что отец не обрушит на ее голову проклятий, не станет потрясать кулаками. За всю жизнь он ей и слова обидного не сказал. Считал, что она сама умеет отличать белое от черного. Оттого-то ей и стыдно было, что не оправдала надежд своего отца, заботливого, ласкового…
Он придвинул к кровати стул и сел. Накрыл широкой ладонью горячие худые запястья дочери. Неожиданно спокойным и даже веселым голосом сказал:
— Знаешь, Хафиза, у нас мыслишка одна возникла. Думаю, тебе она придется по душе. Надо нам семью нашу собрать в кучу, понимаешь?
— А бабушка как же?
— И бабушка согласна. Надо и ей отдохнуть. Она поедет вслед за нами.
— А институт?
Нафиса-апа всплеснула руками.
— Институт! Институт вспомнила! А вчера ты подумала о своей учебе? — вырвалось у нее.
Лицо Хафизы омрачилось, глаза ее сразу потускнели.
— Делайте, что хотите… — еле слышно прошептала она.
Пулатджан Садыкович строго посмотрел на жену и продолжал:
— Завтра, Хафиза, ты напишешь заявление, и я пойду с ним к ректору вашего института. Думаю, он разрешит тебе пропустить год из-за болезни.
— Я совсем не больна! Я чувствую себя хорошо, — возразила Хафиза.
— Еще как больна! — сказала мать сердито. — Здоровый человек разве станет глотать таблетки?
— Довольно. Ты мешаешь нам говорить, — сурово заметил отец. Обернувшись снова к Хафизе, улыбнулся: — Я не говорю, что ты больна. Но тебе надо отдохнуть. Да и мне это совершенно необходимо, поверь, милая. Может, нам удастся всей семьей поехать в Ялту или в Гагры… Ну как, ты согласна?
Хафиза молчала.
— Ну, вот и хорошо, — сказал отец, вставая. — Будем считать, что семейный совет пришел наконец к одному мнению. Ффу, ну и задали вы мне работенки.
Пулатджан Садыкович кивнул жене — дескать, посиди, поговори с ней — и вышел. Едва за ним закрылась дверь, Хафиза схватила руку матери и, не в силах уже сдержать слез, заговорила, захлебываясь:
— Мама, не сердись на меня. Поверь, я не виновата. Сама не знаю, как получилось. Ой, дура я! Дура…
— Что было, то прошло, доченька, — сказала Нафиса-апа дрогнувшим голосом. — Помню, мне было столько же, сколько тебе сейчас, когда мой отец заявил, что решил меня выдать замуж за Худайберди-кривоноса. Так я чуть не повесилась. Раздобыла веревку и заперлась в летней ашхане. «Уж лучше умереть, чем достаться этому человеку с обезьяньим носом», — решила я. Отец успел взломать дверь и хорошенько выпорол меня той веревкой. Но свадьбу все же отложили. А вскоре, к моему счастью, я познакомилась с твоим отцом. Он у нас на текстильной фабрике работал, где я мотальщицей была, и заочно учился на учителя. За него и вышла. Отыскала все же свое счастье. А реши себя жизни — чего бы добилась?.. Вот как бывает, доченька. К настоящему-то счастью дороженька не легкая. Только сильный может одолеть ее. Мы, женщины, физической-то силы лишены. Свой этот недостаток силой духа должны возмещать. Помни об этом, дочка, и не горюй. Найдешь свое счастье.
Утром Ташбиби-буви встала ни свет ни заря. Наверно, раньше всех в махалле встала. И начала хлопотать по хозяйству, сновала из конца в конец двора, наводила порядок. Предстоящее путешествие в Фергану разволновало ее, глаз сомкнуть не смогла.
Ташбиби-буви, привыкшая все делать медленно, неторопливо, вдруг снова обрела сноровку и быстроту, с которыми рассталась этак лет сорок назад. И как не радоваться, если в преклонных годах оказываешься нужной своим детям. Нисколько не правы те, что говорят, будто человек на старости лет становится обузой для окружающих, никому не нужным — ни чужим, ни своим. Неправду болтают люди. Вот ее, к примеру, уговорили поехать в Фергану. Да разве она там будет обузой детям? Нет, конечно. Станет нянчить меньшего внука, помогать невестке готовить обед, прибирать в комнатах. Скорее, наоборот — не старики нуждаются в молодых, а молодежь нуждается в стариках. Так-то оно вернее…
Старуха прошла в свою комнату, перебрала все свои вещи. То, что хотела взять с собой, сложила в чемодан. Остальные аккуратно поскладывала обратно в сундук и в тахмоны с дверцами — вделанные прямо в стену большущие шкафы. Усталая, опустилась на матрац, перевела дух… Она уже приготовилась к отъезду. Раньше всех.
