Старушка всю ночь не сомкнула глаз. Не ложилась даже. Набросив на плечи шаль, присела на ступеньках, прислонясь к столбу, подпиравшему айван. Тихо было. Только время от времени доносился издалека скрежет трамвайных колес. По небу плыла круглая луна, серебрила крыши домов, сонные деревья, наполняла двор призрачным матовым светом. В углу, в гранатовых кустах, тихо попискивала какая-то пичуга. Не соловей ли гнездо вьет? Нынче в городе соловьев становится больше, чем в кишлаке. Здесь воздух для них лучше. Полно машин, заводов всяких — а воздух все же чище, чем в кишлаке. Там как сыпанут с самолета вонючего порошка, так птицы и улетают. Говорят, в самом центре города у кого-то на крыше аист гнездо свил. Сама не видала, но слышала. Добрая примета, коль эта птица удостоит вниманием чей-то дом…
Потом стала думать о внуке. Он давно вызывал в ней беспокойство. Какой-то бесчувственный растет. Просила его поехать в больницу, проведать сестру — даже позвонить не захотел, чтобы узнать, как ее здоровье. Правда, молод еще, совсем почти ребенок. Может, со временем ума в нем прибавится, кто знает…
Несколько раз подходил к хозяйке, расхаживая по двору, глазастый рыжий кот. Потершись о ее подол, помурлыкав, направлялся на летнюю кухню, неслышно ступая по песчаной дорожке. Через некоторое время, застав хозяйку на том же самом месте, уселся напротив, удивленно смотря на нее светящимися глазами. Странным, наверно, показалось коту, что хозяйка ночью не спит, а сидит здесь, дожидаясь утра, чего никогда прежде не делала. Потом дверь в доме тихонько скрипнула и отворилась: то ли кот толкнул лапой, то ли сквозняк гуляет. А сердце Ташбиби так и забилось, так и забилось. Вспомнилась ей некстати Аязимхон-пери из квартала Аллонда, что лечила людей страшными заклинаниями, сзывая к себе по ночам бесов. Она дважды заходила проведать Ташбиби-буви, сопровождаемая своей жуткой невидимой свитой… А в свою, помнится, девическую пору она, Ташбиби, сама захаживала к Аязимхон-пери, чтобы та своими заклинаниями вылечила ее от удушья. От страху Ташбиби дохнуть не смела, когда духи, невидимые человеческому глазу, со скрипом открывали двери и усаживались рядком, один подло другого, на жерди, протянутой для них в большущей нише — тахмон. Аязимхон-пери устремляла на них безумный взгляд, вращая белками глаз, воздевала к потолку руки и начинала произносить заклинания — одной ей понятные слова, сначала тихо, потом все громче, громче… пока, обессиленная, не валилась на пол.
Даже теперь старушке сделалось жутко, когда вспомнила об этом. Она семикратно прочитала шепотом молитву «Лов ховла» и провела ладонями по лицу. Только после этого немножко успокоилась…
Уже перед самым утром Ташбиби-буви сморил сон. У ног ее калачиком свернулся верный рыжий кот, уставший от ночного бдения. Ему было мягко и тепло на шали, сползшей с плеч хозяйки. Старуха зябко поеживалась во сне. Но взошло солнце, и его первые лучи упали на айван, разливая тепло и золотистый свет.
Старушка очнулась, когда, звякнув цепочкой, отворилась калитка. Увидела сына, ступившего во двор, и Нафисухон, державшую Алишерчика за руку. «О господи! — воскликнула она и, с трудом поднявшись на затекшие ноги, заспешила им навстречу. — Наконец-то!»
Пулатджан был спокоен. Он с детства был таким: никогда не узнаешь, что у него на сердце. А невестка увидала старуху, растрепанную, с опухшим лицом, остановилась как вкопанная, смотрит испуганно на свекровь: «Что же услышу сейчас — доброе ли, плохое ли?» И поздороваться из головы вылетело.
— Возьми себя в руки, детка, — сказала старуха, обнимая ее, похлопывая по спине. — Благополучно ли доехали?
— Благополучно, матушка, — выговорила Нафисахон. — Как здоровье нашей девочки?
— Слава аллаху, беда нас миновала.
— У меня чуть сердце не выскочило из груди.
— Кудратджан виноват, наболтал, не подумав.
— Не помню, как долетела. Сердце до сих пор так стучит, будто от самой Ферганы бежала.
Ташбиби-буви присела, поцеловала в обе щеки внука. Потом обняла сына, справилась о его здоровье.
— Ну, так что все-таки случилось? — спросил Пулатджан, присаживаясь на ступеньку, ту самую, на которой скоротала ночь хозяйка.
Старушка развела руками:
— То ли шайтан мучит девочку, то ли сглазили бедняжку. По ошибке выпила лишнего лекарства. А главное, замечаю я, на душе у нее неспокойно. Все думает и думает. Диву даюсь, какие могут быть нынче у детей думы. И все-то они норовят по-своему сделать. Сил больше моих нет, не могу я уже с вашими детьми совладать. И Кудратджан перестал меня слушаться…
— Где она находится, в какой больнице? — спросил Пулатджан.
Мать засеменила в дом, вынесла клочок бумажки, на котором Кудратджан давеча записал адрес больницы.
