«Да, купить можно, – мог бы ответить он, опытный и умный, – Мне ли не знать!.. Можно купить объятия и поцелуи, возбуждающие прикосновения и ласки, фрикции и даже оргазмы. А такое… такое – нет! Ты, сладкое моё солнышко, тысячу раз права. Всё продажное и покупное – подделка, и купивший её никогда не получит миллионной доли истинного чувства… А что до умения… это ты-то ничего не умеешь?.. ты даже в рыбалке меня, как шкета, за пояс заткнула, на трёх языках шпаришь, и с юртой, не сомневаюсь, разберёшься на раз…» Он промолчал.
– Так вот. Я – твоя. Раз мама приняла от дяди Жаркынбая твой калым и разрешила мне взять серьги… ты, между прочим, так и не сказал – как они мне?.. идут? – она отвела волосы с ушей и кокетливо повернулась вправо-влево, – Твоя будущая жена. А через год… нет в феврале, когда приеду на каникулы, ты начнёшь меня учить уже настоящей любви. Не отвертишься!
На этом полагалось быть паузе со слезами и последующими заверениями, обещаниями и клятвами. Пауза не состоялась – будущая жена решительно поднялась со скамейки и зашагала по направлению к дому. Будущий учитель настоящей любви покорно пошёл рядом. Его как ни в чём не бывало взяли под руку. О, женщины…
«Откуда она узнала о Жанке?.. а глупее вопроса придумать не мог?.. Дядя-тётя, Билли с братом – исключаются. А три сестры?.. Сколько им?.. самой младшей – пятнадцать, не больше. Здесь же на улице и взрослые, и дети, особенно девчонки – все друг друга знают… а тут такое событие – сватовство приезжего без пяти минут гинеколога к вчерашней школьнице! Вот и ответ…»
– А ещё, – дабы не терять связи с аудиторией, преподаватель должен время от времени менять направление беседы, – А ещё я научу тебя летать.
– А ты умеешь? Как птицы?.. Или… ха-ха-ха!.. как мухи?
– Увидишь. Тебе понравится, обещаю. И про Кипр сказку расскажу. Басню, вернее. Только я её наизусть не помню.
– Тоже сам придумал?
– Не-а. Я по этой части не спец. И о белом море – не я придумал, от деда слыхал, он на уроках географии для любой части света свою историю подбирал. А эта и вовсе старинная, ее ещё до нашей эры один римский поэт сочинил. Секст Турпилий его звали.
– Турпилий?.. Не слышала. Гомер… нет, он грек… римские – Овидий, Вергилий… Ювенал… еще Аврелий?
– Я тоже.
– Что – тоже? Тоже поэт? – хихикнула эрудированная отличница.
– Этих тоже слышал… – уклончиво пояснил «умный и опытный», – А Турпилия этого, если б не басня, и не близко…
– А басню откуда взял?
– О-о, это отдельная эпопея. Я её и переводил сам…
У ворот небогатого домика их возвращения ожидала хозяйка. А невидимо следовавший весь день за парочкой человек ещё четверть часа понаблюдал, поговорил с кем-то по мобильной связи и сел в подъехавшую машину. Автомобиль простоит на этой улочке до утра. Завтра его сменит другой, затем снова вернется первый… уникальная выпускница не останется без охраны до самого отъезда к своему необыкновенному будущему.
На сей раз Гулбайра не казалась суровой – поздоровалась уважительно, улыбнулась. Муха, после секундного колебания (вдруг здесь такое недопустимо?..), поцеловал руку будущей тёщи, а дочь повисла у неё на шее.
– Устала, мам? Что-то ты рано со второй смены сегодня. Как твой рогатый, не трудно ему, в такую жару?
– А ты как думаешь? Вот будет у тебя машина, покрутись на ней весь день, тогда поймёшь. И троллейбус – та же машина, только не коптит. Жарко ему, и трудно, не без этого. Но людей-то возить надо… А раньше сегодня – не из-за жары. Наши мужчины опять бастовать надумали, потому и раньше.
Генке с поклоном указали на диванчик у низенького стола.
– Садитесь, доктор. Выпьем чаю.
«Доктор» открыл было рот и едва успел поймать себя за язык. Отказываться от такого приглашения нельзя ни в коем случае – прямое оскорбление.
– Я жалею только об одном, – усадив Муху на почетное место, будущая тёща что-то быстро сказала дочери по-киргизски.
Невеста проворно принесла кипящий самовар, кувшинчик молока, блюдо с маленькими шарообразными пирожочками, две пиалы. Сама вышла – ей, оказывается, сидеть с ним за одним столом не положено.
– Я жалею об одном – что ты не можешь забрать её прямо сейчас. Забрать, увезти к себе, запереть на сто замков… Как я не хочу, чтоб она ехала туда!
– Мама! – воскликнули с кухни.
– Нурши, иди в комнату! Подслушивать нехорошо, – она дождалась выполнения приказа, –. Не хочу, а возражать, не пустить – не имею права. Здесь ей учеба, да ещё такая, не светит. Школьные оценки ничего не значат. Денег у меня нет, просить не хочу – даже у Жаркынбая. Он даст, но – не возьму. Без мужа не отдать… Ешь хошан. Или не нравятся?
– Спасибо, очень вкусно, – «пора бы остановиться – проглотил уже штук пять. Или шесть…»
– Ты у мамы один?
– Нет, сестричка еще, – «ма-аленькая такая. Лет тридцати…»
– Материнского благословения на женитьбу спрашивать не будешь?
– Она разрешит, – «когда очнётся после обморока».
– Да, ты взрослый, сам вправе решать. А кем был твой отец?
«Ага. Справки обо мне уже навели – в первый раз об этом не упоминалось».
– Который?
– Как это – который? Разве у человека может быть несколько отцов?
Гена подавил тяжёлый вздох.
