Нам зла, совершаючи благо,
Он не считал себя, и не считает,
И не будет считать. Однако,
Маузер свой сохраняет исправно,
Маслицем холит, в свете
Того, что вдруг басмачи или фавны
Посетят, будет чем их встретить.
И вот на границе горячей пустыни
Он вновь караван собирает,
Утративших веру к искомым святыням
Уверенно направляет.
* * *
К тверди небесной булавочками
Крепятся полукружия радуг.
Чувства разносятся бабочками
И раздаются в виде мармеладок.
* * *
Логику можно найти во всём:
И в глупости и в безумии.
Уж коль пожелаем, точно найдём.
А нет её, так придумаем.
* * *
Пошью костюм себе с отливом,
Поеду в Ялту
Бродить по берегу, игриво
Взбивая фалды.
Пройдя по местным ареалам,
По каждой стёжке,
Блесну изящным матерьялом
Своей одёжки.
Минув пути и перепутья,
В конце прогулки
Присяду с пивом отдохнуть я
Под барабульки.
Десяток рыбок быстро съев,
Всмотрюсь, вздыхая,
В красу фланирующих дев,
Кудесниц рая.
И всё здесь есть, и всё — красиво.
В обед и ужин
Для счастья здесь костюм с отливом
Вощщще не нужен.
* * *
Стоит ли лукавить о том,
Что есть очевидным и так.
Но привычка лгать обо всём
Крепко поселилась в мозгах.
Говорят, незнание — грех,
Знание ж — как есть мишура.
“Ох, темна вода в облацех” —
Говорит синоптик с утра.
Падших привлекает подъём,
Высших же — надежда упасть.
Стоит ли лукавить о том,
Что падение и есть наша страсть.
* * *
На стих мой скромный обратя
Взыскательное око,
Скажи, что это не пустяк,
Написанный убого.
Скажи: желанно б перечесть,
Задуматься, вникая.
В нём что-то этакое есть,
Что именно — не знаю.
* * *
Каждый мечтает стать кем-то и быть им,
Пока не задумается — зачем?
Задумавшись, тут же лишается прыти,
Словно теряется пред бытием.
* * *
В мире движется всё, если только не двигаюсь я.
Если ж двигаюсь, то не замечаю движение.
Относительность существует только в отношенье меня.
И зачем мне тогда это мира ко мне отношение?
* * *
Небо в облачной пенке
И в переливах цветов.
Мраморные оттенки
На светлых стенах домов.
Улица театральный
Приобрела колорит.
Только томилась печально,
А теперь — веселит.
* * *
Этот замок только днём
Сер и неприветлив,
Ночью, залитый огнём,
Он прекрасно-светел.
Путеводным маяком
Через тьму пространства
Зазывает он лучом
Беглых чужестранцев.
Местные его и так
Безусловно знают,
Как блистающий маяк
Чтят, благословляют.
Да и как его не чтить,
Если все на свете
Верят в то, что должен быть
Тот, кто просто светит.
Жизни извивы не радуют, и все, кто ей не доволен,
Теснятся в забытом старом, пренебрегая новым.
Приходят из неизвестности
к ним Жербунов и Барболин,
Встречаясь в этой реальности с Башировым и Петровым.
Смутное время шествует! И от его приближенья
Вздыбливаются ворсинки на чёрном сукне бушлатов.
Сбруи из лент патронных, бутылочных бомб сцепленье
Резво перекочёвывают на гладь медицинских халатов.
Сгнили пути запа́сные, и бронепоезд заржавлен,
Были на нём установлены гранаты не той системы.
Кто Жербуновым с Барболиным был высокопоставлен,
Будет Вовано-Лексусами
высокопонижен от темы.
Смутное время шествует! Холодом дышат будни.
Знать, Жербуново-Барболины уже готовят запалы.
Им явно с утра неплохо, а будет ли так пополудни?
Готовьтесь и вы — ведь точно вам целого мира мало.
* * *
Утро несвежее, как… Джон Макклейн,
Горько пивший всю ночь
Не славный Южнобережный портвейн —
Самогоноподобный скотч.
Скажите, какого приходят они,
Подобные у́тра, к нам?
Дождливые ночи, дождливые дни,
Жизнь, отданная дождям.
Было такое: семь дней и ночей
Где-то ли́ло-лило́.
Мокро им было, кому (ой же вей!)
С ковчегами не свезло.
Их заливал и водой, и тоской
Хлябей небесных вал.
Не было скотча у них под рукой,
Люд и портвейна не знал.
Грустное-грустное время дождя,
В сырости и духоте
Джона Макклейна кляну я, хотя
Он не виновен в дожде.
* * *
Зачем стремится очищать природу,
В дерьмо Вселенной добавляя воду?
Добавив в бочку дёгтя ложку мёду,
Мы дёготь не испортим ни на йоту.
Их очередь за бесплатным нектаром
была весьма беспокойной.
Не приученные к порядку, олимпийцы
вели себя глупо и нервно.
Пихаясь локтями — не грубо,
бьясь крыльями — тоже не больно,
Каждый считал себя — после Зевса —
чуть ли не первым.
Нектар разливала половником медным
толстушка — из фурий.
А может, из гарпий — кто их разберёт,
