Сражайтесь в том между собой;
И побеждайте, но не болью,
А темпом, юмором, душой.
Любитесь, люди, благородно! –
Не, как дворняжки, за углом:
Вам помнить было бы угодно,
Что мы в развитии ином…
Да! Преданно всегда любитесь,
Все соки выжав из себя.
Займитесь этим: не деритесь,
Прекрасное вокруг губя.
Ведь войны пораждают те,
Кто плох в делах любовных;
Вы – асы, что на высоте, –
Орлы небес раздольных!
Любитесь, но не примитивно;
И узаконьте интерес:
За модой следуя наивно,
Не оскверняйте сей процесс.
Любитесь, люди, традиционно;
Любитесь: раз и навсегда!
И в дождь, и в солнце: всесезонно,
Да будет счастье вам тогда.
Березы ветками объятый,
Лучится парковый фонарь.
Вдыхая ароматы мяты,
Читаю вновь себе мораль;
Луна полна блаженства света
Сквозь струнки ивовых ресниц.
Хранится памятью поэта
Коллекционный стон девиц;
За что вы любите тиранов,
Красой целованный розы,
Стиху чарующих дурманов
Предпочитая черствость прозы?
Безумства чаркой пригубивший
На фоне счастия контраста,
Чем дорог памяти твой бывший
Покоя угнетатель, астра?
И удивлением затеей
Он потревожит орхидеи:
Ответьте в манком разговоре,
Чем деспоты у вас в фаворе?
К замужним лилиям подкрался
Неугомонный литератор,
И аналогией задался:
Чем сердцу каждой мил диктатор?
Вы утром влажные в росе
От ласк их, явленных во сне!
Ну а супруга-либерала
Вы нежите ничтожно вяло!
Померкли тихой грустью очи
Цветов, покрытых негой ночи;
Лишь бризный шелест лепестков
Мне выдал таинство их слов:
Прошло уже немало лет,
Нас потревоживший поэт,
Как этот парк хранит следы,
Коснувшейся всех нас, беды;
Но не прозаик, лиры друг
Украл беспечность наших губ.
И рифмой он нам томной врал,
Что демократ и либерал…
Когда коснулись его пальцы
Стеблей ранимых ликом ситца,
Пустились все мы в ритме вальса
С ним в сладострастии кружиться;
И обнажил пиит нам души,
Играя на пьянящей флейте,
Чем корни юные из суши
Вытягивал он словом – «Млейте!»
Но счастья танец был недолог;
Румяной поступью хорея…
Сердца в нас сотнею иголок
Вкусили боли апогея;
И скинута поэтом маска,
За коей нам он представлялся:
Закончилась трагично сказка,
Которую слагать он взялся;
За ширмой вольности мозаик
Скрывался извергом прозаик…
Замаливая век грехи,
Не чтим мы более стихи;
Пустил поэт слезу скупую,
Внимая грусти дивной флоры:
Явивши паузу немую,
Утихли шелеста их хоры.
И уходя, окинув взором,
Вопрос я задал им укором:
За что же разуму назло
По сей день любите его?!
Но их ответом на прощанье
Поэт услышал лишь молчанье.
Мне дивным голосом девицы
Сплетали песнь из сладких слов:
Приди скорей, твоей десницы
Мы предначертанный улов…
Их светел каждой лик в сто лун,
И кожа – жемчуг потаенный;
Казалось бы, земной я лгун,
Делец, на хитрость обреченный:
За что же грешнику награда?
Уста – зефир, глаза – сапфир:
Тех наслаждение – услада,
О чем не помышлял сей мир.
А чуждым делом столь неловко;
Возможно, песни адресат –
Небес жестокою издевкой –
Не я, щедроте что столь рад.
– А не ошиблись ли вы, девы,
Слагая песнь ту обо мне? –
Безверны разуму напевы:
Грехами горб мой на спине;
В ответ журчанием медовым
Слух одурманен, но не пьян:
– Ты из числа, что был ведомым
Страстями, окаянством рьян…
Уста огреху неподвластны;
И провидением времен
Ты – господин нам меткой ясной:
Удел Скрижалью сей вменен.
А сонмом всех своих грехов
Одним стал дьяволу ты плох:
О них Создателю не лгал,
Когда был созван Трибунал;
И взору нашему коль мил,
Быть может, Бог тебя простил…
Каким же пусть был ваш тернистым,
Мои друзья, идеалисты…
Не без мороза, не без фарта,
Но вы побили Бонапарта;
Не без предательств Талейрана,
В Париж вошли вы спешно, рьяно.
И в нем каприз Истории
Вам ниспослал викторию;
Но, к чести, следует признать,
Не побоявшись осознать,
Что ваша Родина прогнила
На фоне Праги, Вены, Рима,
Вернулись вскоре вы домой
Под лозунгами: «Гниль – долой!»
К набору светлых мыслей, лиц,
Вам не хватило лишь… (яиц)
Каре! – И пушки… Пушки по углам! –
Укор Истории глупцам!
Не вам ли посвящал я строки,
О вас не Бога ли молил?!…
Того услышьте же упреки,
Что милосердным к слабым слыл!
Но очерствел я сердцем диким…
Я стал к бесчестию безликим:
Мне капля крови дорога,
Чтоб проливать ту за раба.
Во мне всегда жил добрый человек!
Но доброты души все струны
Заставив замолчать навек,
Наполнил сердобольством урны.
Картечь… Картечью по рабам! –
Тирану должное воздам!
Да сгинет мерзостное племя
Под гнетом мерзостных господ:
Не Бог ли возжелал то бремя? –
Несправедлив к стадам Исход?
Не жаль мне боле их потомство;
Бесправием гордившись всласть,
Судьбе не скальте недовольство:
Каков народ – такая власть!
От злого света в доброй темноте,
Укрывшись черным одеялом,
Покой таился в чистой мгле
Столь вожделенным идеалом.
Невидимый сквозь пальцы ветер
Заботливо и нежно веял;
Здесь проклят день, лишь вечный вечер
Надежно тишину лелеял.
Здесь дышится цветам легко,
Сокрытым от незрячих глаз:
Не потревожит их никто,
И не сорвет для мнимых ваз.
Здесь звезды угольного цвета,
Но ярче их не отыскать;
Здесь в темноте краса рассвета,
Которой можно доверять.
