Потом разговор снова вернулся к порядкам в роте. На этот раз, тема зашла о питании. Баин посетовал на то, что наш ужин состоял лишь из хлеба и мяса. В ответ, Ретон посоветовал ему дождаться завтрака. Оказывается, главная пища солдата – это хлеб. И так не от скупости капитана. Я, с удивлением, узнал, что даже в легионах меню не шибко отличается от нашего. Комил, не знаю откуда он это узнал, рассказал, что даже бывали случаи, когда сами легионеры бунтовали, если вместо положенного хлеба им давали что‑то другое. Вместе – пожалуйста, но хлеб, по мнению бывалых солдат, должен быть главной пищей. Ретон сам, когда только попал в роту, выразил недовольство меню роты. В ответ же, как он сказал, ему кто‑то из бывалых наемников прочитал лекцию о питательности хлеба и прелестях марша на голодный желудок. А то, что лишь хлеб способен занять желудок на достаточно продолжительное время, тот наемник считал аксиомой. В конце концов, как когда‑то Ретону, Баину посоветовали обеспечить себе любые разносолы, какие только душа пожелает, но самостоятельно и за свои собственные деньги.
Наутро мне, Молину и Баину пришлось побегать. Нас растолкал один из наемников и оповестил о том, что в лагерь снова нагрянула стража. На этот раз, стражников было почти два десятка. Не знаю, чего добивался тот, кто послал их сюда, но если он думал запугать Седого, то это у него не получилось. Что такое два десятка стражников по сравнению с более чем сотней закаленных в боях бойцов? Все прошло так же, как и вчера. Стражников водили между палатками, мы, в это время, скрывались за другими палатками… В общем, поиски нас снова не дали результата.
А потом для нас началась полноценная жизнь солдата вольной роты «Седые волки». После быстрого завтрака, который, как и предсказывал Ретон, состоял из большого куска хлеба и кружки воды, снова появился Ламил.
— Ну что, выспались? – вполне дружелюбно улыбнулся он.
Клони, Ретон, Комил, Стон и Навин тут же вскочили и вытянулись перед десятником. А я, Молин и Баин немного растерялись. Слишком большая разница получилась между тем тоном, которым предпочитал общаться с нами десятник вчера и сегодняшним. Впрочем, удивление продлилось недолго.
— А ну встать, гномы толстозадые! – дружелюбный тон сменился рыком, который мы запомнили еще вчера. – Бегом на луг!
Ближе к обеду меня начали посещать мысли о скорой смерти. Стражники казались почти друзьями, все прошлые неприятности – чем‑то незначительным, а каждое текущее мгновение – расплатой за прошлые грехи.
— Это по–твоему линия, свинья безрукая? – надрывался Ламил. – Ты как, сволочь, щит держишь? Тяжелый слишком? Может выдавать тебе побольше хлеба, если ты даже эту деревяшку поднять не можешь?
Мы уже полдня изображали укрывшуюся за щитами шеренгу. Десять шагов в одну сторону, десять шагов в другую, стоять, развернуться… Дарен упаси, зацепится своим щитом за щит соседа при развороте! Все тело в пыли, ноги гудят, будто после долгого бега, руки отваливаются, плечи немилосердно напекло солнцем, во рту, носу, в глазах – все та же пыль.
— Стрелы сверху летят, чурки тупые! Вы хоть это можете понять? – удар тяжелой дубинкой об щит Баина, который заставил того пошатнуться и отступить на полшага назад. – Да я же тебя просо погладил! Легкое копье – и то сильнее бьет! Ты куда из строя вышел?
Десять шагов вперед, разворот налево, десять шагов вперед, разворот кругом… Мой щит цепляется краем за щит идущего рядом Молина. На мгновение в том подобии стены щитов, которую мы изображаем, появляется брешь.
— Алин, скотина безмозглая! Молина убили! Ты понимаешь? Ты открыл дыру, размером с городские ворота, и туда только что влетела эльфийская стрела! Все, он труп! Падает, а в брешь на его месте, что б вам век одну мочу пить, летят другие стрелы! – Ламил принялся по очереди указывать на нас пальцем. – Ты – труп! Ты – труп! И ты – тоже труп!..
— Придушил бы… Сука! – прошипел Молин, зло глядя на десятника, но тот, продолжая орать, не расслышал.
— Налево, мать вашу! Десять шагов вперед!
Наконец‑то наступил долгожданный перерыв. Я с уважением поглядывал на остальных ребят, которые терпели все эти издевательства уже не первый день. Впрочем, если бы вместо меня смотрел кто‑то посторонний, не участвовавший полдня в экзекуции, то вряд ли вид обессиленных новобранцев вызвал бы у него что‑то кроме смеха. Может быть еще – жалость. Чуть ли не волоча щиты по земле, мы пошли к лагерю. Обеденная пайка хлеба уже не вызвала никаких нареканий. Клянусь, это – самый вкусный хлеб, который я вообще ел в жизни! Даже то, что на зубах хрустит пыль и песок, не портит божественного вкуса!
— Пива бы… – Баин одним глотком осушил кружку воды и снова налил.
— Может тебе еще девку? – поинтересовался Клони. – Тебе какую лучше? Со светлыми волосами или с темными? А сиськи какие любишь?..
— Клони, я тебе сейчас зубы выбью! – Ретон запустил в Клони кружкой, но или сил у него уже не было, или он специально не добросил – кружка упала на землю перед сидящим товарищем и покатилась куда‑то в сторону.
