Дальнейшее развитие было уже неудержимым. Оглядываясь назад, Гарольд до сих пор удивлялся тому, что сахарный тростник, казалось, буквально за одну ночь стал главным растением на Барбадосе, хотя развитие производства до первого урожая, заслуживающего внимания, и получения
Сегодня он наряду с Норингэмом был самым богатым и могущественным плантатором на острове. Он гордился тем, что ему удалось создать, и был готов убить каждого, кто попытался бы отнять это у него. Остальные думали точно так же, как и он. Они все слишком много вложили в дело тяжкого труда, чтобы просто так взять и отдать то, чего они этим трудом достигли. Значит, следовало готовить остров к бою. Сегодня на собрании они будут об этом говорить.
Его лицо помрачнело, когда он вышел на дорогу за последним полем сахарного тростника и перед ним открылся вид на большой господский дом Норингэмов. Это было длинное здание с двумя более короткими крыльями, направленными в сторону плантации. Просторная веранда на фронтальной стороне была обращена к морю. Колонны, на которые она опиралась, были выдержаны в дорическом стиле, почти как в греческих храмах, которые Гарольду доводилось видеть на картинах. Побеленные стены дома были такими светлыми, что слепили глаза, когда солнце светило прямо на дом. Тем не менее этот большой, представительный дом не мог сравниться с Данмор-Холлом.
Вблизи дома он увидел леди Гэрриет Норингэм, срезавшую цветущие побеги с дерева, наверное, для украшения стола. Гарольд знал, что она любила украшения из цветов. И снова его рука напряглась в желании потянуться к рукоятке плети. Это было машинальное движение, почти рефлекс, и он ничего не мог с этим поделать. У него даже возник вопрос – не бросается ли это в глаза другим людям, и если да, то что они думают по этому поводу? Однако затем он из упрямства попытался убедить себя, что это не играет никакой роли, потому что его никогда не заботило, что подумают о нем остальные. Он знал, что его не любили, скорее побаивались. Но кому это нужно, если у него была другая, лучшая возможность иметь власть над людьми? В молодые годы он пару раз слепо поверил в любовь и в то, что способен сам дарить ее, но жизнь очень быстро излечила его от этого.
Леди Гэрриет постарела, отметил про себя Гарольд, и с какой-то холодной безучастностью даже почувствовал странное удовлетворение от этого. Жизнь на острове обошлась с ней не особенно ласково. Ее когда-то стройная фигура стала худой, грудь под элегантным шелковым платьем – жалкой и плоской, а ключицы над вырезом платья – костлявыми. Ее волосы полностью поседели. Зато лицо, воплощение старательно оберегаемой бледности, казалось нестареющим, что удивило Гарольда, поскольку морщины вокруг глаз и уголков губ было невозможно не заметить. Пока он размышлял об этом странном противоречии, она, улыбнувшись, повернулась к дому и что-то крикнула, но Гарольд не расслышал. Проследив за ее взглядом, он увидел появившихся на веранде Анну и Элизабет. Элизабет гостила в Саммер-Хилле уже несколько дней, якобы для того, чтобы помогать Анне при подготовке к празднику обручения, однако Гарольд знал, что она просто использует возможность сбежать из Бриджтауна, и прежде всего – из Данмор-Холла. Она даже оставила маленького сына на попечение кормилицы, что делала очень редко. Смерть ее отца и происшествие, случившееся ночью две недели назад, очень сильно сказались на ней. Несколько дней подряд она вообще не выходила из своей комнаты. Гарольд вновь посмотрел на невестку и запретил себе дальше думать о ней, потому что это снова вызвало бы у него мысли о Роберте, а он не мог вынести этого в данный момент. Вздохнув, он вытащил из кармана часы и с облегчением увидел, что наконец-то наступило время. Словно подтверждая его мысль, в следующий момент на улице появился чернокожий с колокольчиком и провозгласил:
– Свободные плантаторы Барбадоса зовут на собрание! Собрание начинается!
Гарольд засунул часы в чехол и пошел к дому.
Уильям Норингэм, который стоял, прислонившись к колонне, оттолкнулся от нее и коротко поклонился дамам:
– Прошу прощения, меня призывает долг.
Прежде чем удалиться, он улыбнулся сначала Элизабет, затем своей сестре. Собрание плантаторов должно было проходить на открытом воздухе, в большом дворе, между двумя боковыми крыльями дома, под парусиновым навесом от солнца.
– Уильям так добр, – сказала Анна со смешанным чувством гордости и сострадания. – Он всегда очень старается сделать все правильно. И при этом никогда не думает о себе!
