Если его и поразило ее неожиданное заявление, то он и виду не подал. Он не спеша подошел к креслу и, опустившись в него, откинулся на спинку.
– Я ведь уже говорил тебе, моя кошечка, еще прежде чем родилась Бонни, что мне безразлично, будет у нас один ребенок или двадцать.
Ловко он уходит от главного, как будто появление детей не имеет никакого отношения к тому, что этому предшествует.
– По-моему, троих вполне достаточно. Я вовсе не намерена каждый год носить по ребенку:
– Три мне кажется вполне подходящим числом.
– Ты прекрасно понимаешь… – начала было она и покраснела от смущения. – Ты понимаешь, что я хочу сказать?
– Понимаю. А ты сознаешь, что я могу подать на развод, если ты откажешься выполнять свои супружеские обязанности?
– У тебя хватит низости придумать такое! – воскликнула она, раздосадованная тем, что все идет не так, как она наметила. – Да если бы в тебе было хоть немного благородства, ты бы… ты бы вел себя, как… Ну, словом, посмотри на Эшли Уилкса. Мелани ведь не может иметь детей, и он…
– Образцовый джентльменчик, этот Эшли, – докончил за нее Ретт, и в глазах его появился странный блеск. – Прошу, продолжай свою речь.
Скарлетт поперхнулась, ибо речь ее была окончена и ей нечего было больше сказать. Теперь она поняла, сколь глупо было надеяться, что она сумеет по-доброму договориться о столь сложном деле, особенно с таким эгоистичным мерзавцем, как Ретт.
– Ты сегодня ездила на свой лесной склад, да?
– А какое это имеет отношение к нашему разговору?
– Ты ведь любишь собак, Скарлетт? Что ты предпочитаешь – чтобы собака лежала на сене или находилась при тебе?
Намек не дошел до ее сознания, захлестнутого яростью и разочарованием.
Ретт легко вскочил на ноги, подошел к ней и, взяв за подбородок, рывком поднял ее голову.
– Какое же ты дитя! У тебя было трое мужей, но ты до сих пор не знаешь мужской природы. Ты, видимо, считаешь мужчину кем-то вроде старухи, перешагнувшей возрастной рубеж.
Он игриво ущипнул ее за подбородок и убрал руку. Подняв черную бровь, он долго холодно смотрел на жену.
– Пойми вот что, Скарлетт. Если бы ты и твоя постель все еще представляли для меня интерес, никакие замки и никакие уговоры не удержали бы меня. И мне не было бы стыдно, так как мы с тобой заключили сделку – сделку, которой я верен и которую ты сейчас нарушаешь. Что ж, спи одна в своей девственной постельке, прелесть моя.
– Ты что же, хочешь сказать… – возмутилась Скарлетт, – что тебе безразлично…
– Я ведь надоел тебе, да? Ну, так мужчинам женщины надоедают куда быстрее. Будь святошей, Скарлетт. Огорчаться по этому поводу я не стану. Мне все равно. – Он с усмешкой пожал плечами. – По счастью, в мире полно постелей, а в постелях хватает женщин.
– Ты хочешь сказать, что готов дойти до…
– Дорогая моя невинность! Конечно. Удивительно уже то, что я воздерживался от этого так долго. Я никогда не считал супружескую верность добродетелью.
– Я на ночь буду запирать свою дверь!
– К чему утруждать себя? Если я захочу тебя, никакой замок меня не удержит.
Он повернулся с таким видом, точно считал разговор оконченным, и вышел из комнаты. Скарлетт слышала, как он вошел в детскую, где дети бурно приветствовали его. Она села. Вот она и добилась своего. Этого хотела она, и этого хотел Эшли. Но она не чувствовала себя счастливой. Гордость ее была задета: ее оскорбляла самая мысль, что Ретт отнесся так легко к ее словам, что он вовсе не жаждет обладать ею, что он ее равняет с другими женщинами в других постелях.
Ей очень хотелось придумать какой-то способ деликатно намекнуть Эшли, что она и Ретт физически больше не муж и жена. Но Скарлетт понимала, что это невозможно. Она заварила какую-то чудовищную кашу и уже отчасти жалела о своих словах. Ей будет недоставать долгих забавных разговоров с Реттом в постели, когда кончик его сигары светился в темноте. Ей будет недоставать его объятий, когда она пробуждалась в ужасе от кошмарных снов, а ей ведь не раз снилось, что она бежит сквозь холодный густой туман.
Внезапно почувствовав себя глубоко несчастной, она уткнулась головой в подлокотник кресла и расплакалась.
Как-то раз дождливым днем, когда Бонни только что исполнился годик, Уэйд уныло бродил по гостиной, время от времени подходя к окошку и прижимаясь носом к стеклу, исполосованному дождем. Мальчик был худенький, хрупкий, маленький для своих восьми лет, застенчивый и тихий – рта не раскроет, пока его не спросят. Ему было скучно, и он явно не знал, чем заняться, ибо Элла возилась в углу с куклами, Скарлетт сидела у секретера и, что-то бормоча себе под нос, подсчитывала длинную колонку цифр, а Ретт, лежа на полу возле Бонни, развлекал ее, раскачивая часы на цепочке, но так, чтобы она не могла до них дотянуться.
Уэйд взял было несколько книг, потом с грохотом уронил их и глубоко вздохнул.
– О господи, Уэйд! – раздраженно воскликнула, поворачиваясь к нему, Скарлетт. – Пошел бы куда-нибудь, поиграл.
– Не могу. На дворе дождик.
