Шурша юбками, Скарлетт спустилась к стоявшим в холле Питтипэт и Ретту. Питти настольно была расстроена поступком Скарлетт, что даже забыла предложить гостю сесть. Ретт был в черном костюме и накрахмаленной плоеной сорочке, он выглядел и держался строго по обычаю: старый друг явился выразить сочувствие тому, кто понес тяжелую утрату. Его безукоризненность даже походила на пародию, но Питти, конечно, ничего такого не заметила. Он должным образом извинился за беспокойство и выразил сожаление в связи с тем, что за срочностью дела покинул город и не смог присутствовать на похоронах.
«Чего его сюда принесло? – гадала Скарлетт. – Он же ни одного слова не сказал серьезно».
– Мне крайне неприятно беспокоить вас в такой момент, но у меня есть дело, не терпящее отлагательства. О нем мы говорили с мистером Кеннеди…
– Я не знала, что у вас с мистером Кеннеди есть дела, – заметила Питти, недовольная тем, что какой-то вид деятельности Фрэнка остался ей неведом.
– Мистера Кеннеди отличал весьма широкий круг интересов, – уважительно сказал Ретт. – Не пройти ли нам в гостиную?
– Нет! – воскликнула Скарлетт, бросая взгляд на закрытые двери, как будто там все еще стоял гроб. Она зареклась входить в эту комнату.
Питти, кажется впервые в жизни, поняла намек и не слишком любезно промолвила:
– Проходите в библиотеку. Ну а я… я поднимусь наверх за штопкой. Целую неделю ничего не чинила. Мне кажется…
Она стала подниматься по лестнице – воплощенное неодобрение, до которого, однако, не было дела ни Скарлетт, ни Ретту. Он посторонился, пропуская ее в библиотеку.
– Что у вас с Фрэнком было общего? – резко спросила Скарлетт.
Он подошел ближе и прошептал:
– Ничего. Просто надо было избавиться от мисс Питти. – Он помолчал и, нагнувшись к ней, продолжал: – Скарлетт, это никуда не годится.
– Что?
– Одеколон.
– Я определенно вас не понимаю.
– Нет, вы определенно понимаете. Вы стали много пить.
– И что из того? Вас это не касается!
– Вы – сама учтивость даже в скорби. Не пейте в одиночку, Скарлетт. Люди все равно узнают, и вашей репутации конец. Да и вообще это никуда не годится – пить в одиночку. Так в чем же дело, милая?
Он подвел ее к дивану розового дерева, она молча села.
– Я закрою двери?
Скарлетт знала, что, увидев закрытые двери, Мамми поднимет скандал и потом целыми днями будет читать ей нотации, но было бы куда хуже, если бы она услышала их разговор о выпивке, особенно в свете пропавшей бутылки. Скарлетт кивнула, и Ретт сдвинул вместе раздвижные двери. Когда он вернулся и сел рядом с ней, внимательно изучая черными глазами лицо, все вдруг переменилось: гроб с телом исчез из ее сознания, затопленный жизненной силой, которую он излучал, и комната снова показалась приятной и родной, а лампы засветились теплым розоватым светом.
– Ну, в чем же дело, милая?
Ни один человек на свете не умел произносить это словечко так легко и ласково, как это получалось у Ретта, даже когда он шутил, но кажется, на этот раз он говорил серьезно. Скарлетт подняла на него страдальческие глаза и при виде этого невозмутимого лица почувствовала себя спокойнее. Она не знала, почему это произошло, поскольку перед ней был совершенно непредсказуемый и бессердечный человек. Возможно, это было вызвано тем, что, как он часто говаривал, они были во многом схожи. Порой ей в голову приходила мысль, что все люди, которых она встречала, казались ей чужаками – все, за исключением Ретта.
– Вы ничего не хотите мне сказать? – спросил он, как-то странно и осторожно взяв ее руку. – Здесь нечто больше, чем то, что старина Фрэнк оставил вас? Вам нужны деньги?
– Деньги? Господи, да нет же! О, Ретт, я так боюсь…
– Не будьте дурочкой, Скарлетт. Вы в жизни никогда ничего не боялись.
– О, Рэтт, я боюсь.
Слова сами собой вырвались из сердца Скарлетт. Ретту можно излить душу. Он сам в жизни натворил много плохого, и не ему судить ее. Какое это утешение – знать, что еще есть кто-то, такой же плохой и бесчестный, кто может обманывать и лгать, в то время как мир прямо-таки напичкан людьми, которые никогда не солгут даже ради спасения своей души и скорее умрут, чем совершат бесчестный поступок.
– Я боюсь умереть и попасть в ад.
Если бы он поднял ее на смех, она умерла бы прямо на месте. Но Ретт не засмеялся:
– Вы совершенно здоровы… и вообще может оказаться, что нет никакого ада.
– О нет, Ретт, есть! Сами знаете!
– Я знаю, что он есть, но только здесь, на земле. Не после смерти, Скарлетт. После того как мы умрем, уже ничего не будет. Ваш ад перед вами сейчас.
– О, Ретт, это же богохульство!
– Но необыкновенно утешительное!
Теперь он снова начал дразнить ее, Скарлетт это поняла по лукавому блеску его глаз и не была против. От его теплых и сильных рук становилось так спокойно на душе.
– Ретт, мне не следовало бы выходить замуж за Фрэнка. Это моя вина. Он ухаживал за Сьюлен и любил ее, а не меня. Но я обманула его: сказала, что сестра хочет выйти за Тони Фонтейна. Как я могла так поступить?!
– Ага, вот как оно было! То-то я ничего не понимал.
