Приказ из райкома - разобрать партийные дела и сегодня же их сдать. Все утро 14 октября, чихая от пыли, занималась упаковкой и отправкой документов. Потом начались военные занятия. Позади здания ВЦСПС был заросший кустами овраг - мы переползали его по-пластунски, выскакивали на шоссе и швыряли бутылки с горючей смесью в «надвигающиеся» на нас «танки».
В перерыве меня настиг телефонный звонок.
Алексей умолял прийти на Воробьевское шоссе, к Институту физпроблем, чтобы еще раз встретиться перед его отъездом.
Согласилась.
В пять часов вечера мы стояли в парке и любовались багровым закатом солнца, стояли молча, как будто для того и встретились.
- Ты знаешь, я чувствую себя подлецом, что уезжаю, оставляя тебя здесь. Еще не поздно, может, поедешь со мной?
- Спасибо тебе за заботу, но перестанем об этом, - прервала я его. - Ну, подумай сам, в качестве кого я вдруг появлюсь в Ташкенте?
- Да, это так. Жена моя отвратительно ревнива. Она ни за что не поверит, что нас связывают самые чистые дружеские чувства.
- Ну, вот видишь, не мне вносить разлад в ваши семейные отношения.
- Да какие там отношения!
- Тогда зачем мучаете друг друга? Разведитесь.
- Да, я это сделаю непременно, но, конечно, после войны.
- Конечно, сейчас не время, - согласилась я. - Поэтому спокойно поезжай в Ташкент, навести сына и жену. Кто знает, попадешь в армию, будешь жалеть, что не увиделись.
- Ты права, - ответил он, едва сдерживая слезы.
Я заторопилась на работу - еще предстояли занятия по оказанию первой медицинской помощи и ночное дежурство на крыше. Алеша долго держал мои руки в своих, все не отпускал, пока я не вырвалась, обнял крепко, поцеловал и сказал:
- Ни одну женщину я еще так не любил! - и, не оборачиваясь, побежал.
Изумленная, я смотрела ему вслед. Он все же не выдержал, обернулся и стал посылать мне воздушные поцелуи.
В издательстве узнала, что Николаева собирает совещание. Наша заслуженная ткачиха говорила об опасности, нависшей над Москвой, - взят Малоярославец, враг приближается, а потому необходимо быть во всеоружии и прочее.
Долго говорить ей не пришлось. Началась яростная бомбежка. Я была в первой группе «защитников крыши». Трассирующие пули красиво прошивали ночное небо, упавшие на крышу зажигалки шипели и крутились - мы хватали их длинными клещами и тушили в песке. Нас сменили довольно быстро, заставили спуститься в бомбоубежище. Здесь меня, перемазанную, но воодушевленную, увидел секретарь ВЦСПС Брегман.
- Как, вы не уехали к вашим детям? - удивился он.
- Как видите, нет!
- Зачем же так рисковать? Мы еще не в таком положении, чтобы лишать детей их последней опоры!
- Ничего плохого с ними не случится, государство воспитает в случае чего! - задорно отвечала я, чувствуя в себе такую силу, такую храбрость...
Всю ночь пришлось просидеть в убежище - бомбежка закончилась только на рассвете. На крышу меня больше не пускали, и мне удалось немного подремать.
Утром вернулась в свою рабочую комнату. Сейф с партийными делами был пуст, накануне все сдала в райком. В ящике стола лежало несколько версток, все были подписаны мною в печать. Ужасно хотелось спать. Положила руки на стол, склонила на них голову и закрыла глаза. Сколько так прошло времени - не помню. Вдруг - телефонный звонок. С изумлением услышала голос Алексея.
- Как, ты еще не уехал?
- Как видишь!
- Что, эшелон задержали?
- Нет, эшелон ушел вовремя.
- Ты опоздал? Какой ужас!
- Просто я решил остаться!
- Но почему?!
- Я не подлец, Рая!
- Ничего не понимаю!
- Когда ты освободишься?
- Прямо сейчас, я ночью дежурила. Но я хочу на дачу, мечтаю выспаться!
- А можно мне с тобой?
Когда пришла на платформу, Алексей был уже там. По дороге рассказал, что мучился отчаянно и все же в последнюю минуту понял, что никогда не простит себе, если он, здоровый мужик, уедет, а я останусь.
В доме все оставалось нетронутым, как в дни мирной жизни: на стенах висели ковры, драпри на дверях, шторы на окнах. Столы были покрыты скатертями, а постели покрывалами.
- Какое легкомыслие! - воскликнул Мусатов, - На дачу могут залезть воры, может попасть бомба... Нет, нет, все надо снять, часть оставить здесь, часть отвезти в Москву. Где-нибудь, что-нибудь да уцелеет!
И, не слушая моих возражений, принялся «раздевать» дом.
Конечно, это было правильно, но... невозможно больно. В этот последний островок прошлого, где все дышало Аросей и такой уютной и счастливой жизнью, вдруг, на глазах, пришла война и всеобщее, ставшее уже таким привычным разорение.
Алеша, видя, что я просто валюсь с ног, сказал:
- Да ты не стесняйся, ложись. Там, у забора, воз бревен. Твои?
Я кивнула головой.
- Тогда я займусь дровами, а ты спи. Где топор и пила?
Я показала:
- Для плиты нужны маленькие полешки.
- Иди ложись, сделаю все на «отлично», - засмеялся он и пошел во двор.
Сколько времени прошло - не знаю. Проснулась от крепких объятий и поцелуев; оскорбленная внезапным «нападением», вывернулась, грубо оттолкнула. Алеша тотчас стал просить прощения...
