– Спасибо, отец! – воскликнула девушка и поспешила обнять его. А потом бросилась к клавикорду, подняла крышку, на которой с внутренней стороны были изображены спешащие по морю парусники и сидящие на скалах сирены, принесла табурет и сразу же села играть. Впервые за много лет дом Айворов наполнили звуки музыки, и темнокожие слуги толпились в дверях, наблюдая за Мэри, вспоминающей этюд за этюдом. И этим вечером не нужно было искать занятие, способное развлечь перед отходом ко сну: юная мисс Айвор блестяще сыграла сонату и пару известных миниатюр, а затем исполнила несколько английских и шотландских песен. У нее был хорошо поставленный голос, мягкий и в то же время сильный, способный передать самые тонкие оттенки чувств, и девушка прекрасно знала, как это действует на слушателей. Изредка отрывая взгляд от клавиш, Мэри видела восхищение на лице Кэтрин, умиротворенную улыбку отца и глубокую задумчивость в глазах Стейна – особенно когда звучали хорошо знакомые ему старинные шотландские мелодии. И надеялась, что музыка, напомнившая ему о родине, вызовет воспоминания и о семье, которую он покинул. Было бы здорово, если бы однажды Этельстейн Уильям МакМоран осознал это и, поборов свои страхи и слабости, принял решение вернуться домой, в Эдинбург…
Пять дней до предстоящего бала выдались весьма насыщенными.
Губернатор хотел, чтобы его дочь выступила на празднике, и теперь Мэри музицировала утром и вечером по несколько часов, чтобы достойно представить свои умения публике. Кроме того, она заказала Ясмин еще несколько платьев: простое домашнее, нарядное – для торжественных обедов в гостях или дома, и легкое бальное – специально для танцев. Кейт она тоже посоветовала обновить гардероб, памятуя о насмешливой фразе, сказанной в церкви Кандидой Бэнкс.
– Ум много значит, но не следует пренебрегать и внешним видом, – убеждала она подругу. – Голубое платье очень идет тебе, Китти, но надевать его еще и на бал – это уже mauvais ton.48 А если ты наденешь лавандовое, то, которое одалживала мне, мисс Бэнкс скажет, что ты вырядилась в мои обноски или что-то вроде этого. Не смотри, что она кажется тихой и скромной: у этой серенькой мышки змеиный язык.
– Не беспокойся, у меня есть еще одно платье, последнее из тех, что я брала с собой, – отмахнулась Кейт. – И оно как раз подойдет для бала. Но, если честно, мне все равно, что скажут Кандида Бэнкс или ее матушка, и я не собираюсь идти у них на поводу, меняя наряды каждый день.
– Я бы посоветовала быть осторожнее с мисс Бэнкс, – подумав, проговорила Мэри. – Она чувствует в тебе соперницу и при том безнадежно глупа; а глупость, помноженная на ревность, может иметь непредсказуемые последствия. Даже мышь, загнанная в угол, может больно укусить, и я бы на твоем месте не забывала об этом.
– О, я не забуду, – рассмеялась Кейт. – И, если что, укушу ее первой.
На самом деле отношения с невестой Роберта заботили Кэтрин не так сильно, как то, что предпринятое ею расследование застряло на месте. Тело Келли Паркер, по слухам, похоронили на местном кладбище еще в пятницу, матрос Хупер по-прежнему оставался за решеткой, как единственный подозреваемый в убийстве, и, похоже, искать других возможных преступников никто не собирался – зачем, если имеется подходящий человек с дурной репутацией и сомнительным алиби? Занимавшийся этим делом Роберт отсутствовал в городе, обещанные Джейн Уотерс сведения так никто и не принес, и Кейт уже почти поверила в то, что падшая женщина обманула ее. Новости не радовали; похоже, затея с самого начала была обречена на провал, и вряд ли неопытной девушке стоило впутываться во все это… но где-то в глубине души Кейт ощущала настоятельную потребность сделать нечто невероятное, то, чего прежде не делал никто. И это нечто, она чувствовала, было как-то связано с расследованием убийства.
«Почему все именно так? – безмолвно спрашивала она, глядя по вечерам на пляшущие огоньки свеч, отражавшиеся в оконном стекле. – Что я должна сделать?»
Время шло, ответа не было, и девушка уже почти опустила руки, но в среду, незадолго до ужина, когда Кейт помогала Мэри выбрать отделку к новому платью, в комнату к ним заглянула служанка и сообщила, что возле дома их дожидается какая-то женщина.
– Что ей нужно? – удивилась Мэри. – Она не сказала?
– Нет, мисс. Странная какая-то женщина – растрепанная и плачет.
Девушки немедленно спустились вниз и вышли на крыльцо. В зарождающихся сумерках они заметили сидящую на ступенях парадной лестницы маленькую сгорбленную фигурку, которая раскачивалась и что-то бормотала себе под нос. И только подойдя ближе, Мэри и Кейт увидели, что это уже знакомая им миссис Броуди – зареванная, в съехавшем набок чепце, с покрасневшей и припухшей от увесистой оплеухи щекой, прижимающая к груди что-то, завернутое в теплый платок. Когда Мэри участливо склонилась над ней, женщина отогнула край платка и показала ей розовое личико спящего ребенка.
– Это Лиззи Паркер, – всхлипнула она. – Мистер Броуди больше не хочет, чтобы она жила с нами.
