Огромные глаза, как у нарядной куклы,Раскрыты широко. Под стрелами ресниц,Доверчиво-ясны и правильно округлы,Мерцают ободки младенческих зениц.На что она глядит? И чем необычаенИ сельский этот дом, и сад, и огород,Где, наклонясь к кустам, хлопочет их хозяин,И что-то вяжет там, и режет, и поёт?Два тощих петуха дерутся на заборе,Шершавый хмель ползёт по столбику крыльца.А девочка глядит. И в этом чистом взореОтображён весь мир до самого конца.Он, этот дивный мир, поистине впервыеОчаровал её, как чудо из чудес,И в глубь души её, как спутники живые,Вошли и этот дом, и этот сад, и лес.И много минет дней. И боль сердечной смуты,И счастье к ней придёт. Но и жена и мать,Она блаженный смысл короткой той минутыВплоть до седых волос всё будет вспоминать.<p>Владимир Владимирович Маяковский (1893–1930)</p>Владимир Маяковский родился в селе Багдади в Грузии в семье лесничего и кубанской казачки. После того как его отец умер от заражения крови (укололся иголкой, сшивая бумаги), Маяковский терпеть не мог булавок и заколок, эта фобия осталась у него на всю жизнь. После похорон отца Маяковский вместе с матерью и сёстрами переехал в Москву, где поступил в четвёртый класс 5-й классической гимназии, где учился в одном классе с братом Бориса Пастернака Шурой. Во время учёбы Маяковский общался со студентами-большевиками. Трижды подвергался арестам, в 1909 году был заключён в одиночную камеру Бутырской тюрьмы. Именно в тюрьме Маяковский начал писать стихи. Выйдя на свободу, он решает «делать социалистическое искусство».
<p>Тучкины штучки</p>Плыли по небу тучки.Тучек – четыре штучки:от первой до третьей – люди;четвёртая была верблюдик.К ним, любопытством объятая,по дороге пристала пятая,от неё в небосинем лонеразбежались за слоником слоник.И, не знаю, спугнула шестая ли,тучки взяли все – и растаяли.И следом за ними, гонясь и сжирав,солнце погналось – жёлтый жираф.<p>Хорошее отношение к лошадям</p>Били копыта.Пели будто:– Гриб.Грабь.Гроб.Груб. —Ветром опита,льдом обута,улица скользила.Лошадь на крупгрохнулась,и сразуза зевакой зевака,штаны пришедшие Кузнецким клёшить,сгрудились,смех зазвенел и зазвякал:– Лошадь упала! —– Упала лошадь! —Смеялся Кузнецкий.Лишь один яголос свой не вмешивал в вой ему.Подошёли вижуглаза лошадиные…Улица опрокинулась,течёт по-своему…Подошёл и вижу —за каплищей каплищапо морде катится,прячется в ше́рсти…И какая-то общаязвериная тоскаплеща вылилась из меняи расплылась в шелесте.«Лошадь, не надо.Лошадь, слушайте —чего вы думаете, что вы их плоше?Деточка,все мы немножко лошади,каждый из нас по-своему лошадь».Может быть– старая —и не нуждалась в няньке,может быть,и мысль ей моя казалась пошла,тольколошадьрванулась,встала на́ ноги,ржанулаи пошла.Хвостом помахивала.Рыжий ребёнок.Пришла весёлая,стала в стойло.И всё ей казалось —она жеребёнок,и стоило жить,и работать стоило.<p>Игорь Северянин (1887–1941)</p> 
