Студент страдальчески взвыл: «Меня Броше теперь точно убьет!!!..», быстро выбрался задним ходом из-под стола и бросился к выходу, с кряхтеньем и оханьем растирая поясницу, заклинившуюся ревматической буквой «Г».
Больше этой треклятущей игрушке быть негде.
Появление на помойке студента ВыШиМыШи — скрюченного, покрытого пылью и паутиной, с дико вытаращенными глазами, что-то яростно бормочущего — не иначе, проклятия — напугало кумушек с мусорными корзинами и ведрами и разогнало по забору ребятишек, как дворовых воробьев.
Главное отличие воробьев от уличной детворы, как очень скоро выяснил Агафон, было в неспособности птиц комментировать происходящее.
После первых комментариев студент прикусил губу. При следующих — заскрипел зубами. От продолжения руки его сами по себе принялись искать не выброшенные обломки артефактов, а чего-нибудь потяжелее… И тут вступила тяжелая артиллерия в виде кумушек.
Этого несчастный студиозус вынести уже не смог. Красный, как перезрелый помидор, он вскочил и со страшным криком: «С мест никому не сходить, ничего не трогать, так взорвется, что клочки по переулочкам полетят — и я не виноват!» побежал в мастерскую.
«Только бы Броше не узнал, только бы не узнал, только бы не узнал!..» — твердил он всю дорогу туда и обратно, как заклятье. А когда вернулся с корзиной, то к ужасу своему обнаружил, что к мусорному двору нельзя было подойти: толпа горожан окружила все подходы и, возбужденно гомоня, крутила по сторонам головами.
— Что… там? — предчувствуя недоброе, вопросил Агафон у крайнего зеваки.
— Колдуна ждем. Обещал помойку взорвать, чтобы в соседний переулок всё улетело и за вывоз не платить, — охотно сообщил старикан. — Ты не видал его, часом?
Студиозус нервно хихикнул: «И Броше-е не-е у-у-узна-ае-ет… где моги-илка мо-оя…», втянул голову в плечи, отчаянно жалея, что невидимость в Школе пока не проходили, и стал проталкиваться к свалке.
Гомон при его появлении в районе предполагаемого эпицентра мусорного взрыва мгновенно стих.
— Ваше премудрие? Нам… это… отойтить? — крайне неохотно предложила толстощекая тетка в клетчатом платье, опасаясь, что будет не видно самого интересного.
— Зачем? — не поднимая очей, буркнул студент.
— Чтоб не забрызгало?
— Потом, — мрачно выдавил он и опустился на колени перед кучей мусора.
— А поздно не будет? — озабоченно подхватила молодуха в сине-красном переднике.
— Лучше поздно… чем слишком поздно… — болезненно скривился Агафон и скинул со спины корзину.
— А это с какой целью вы делаете? — с любопытством склонилась над ним чернявая коротышка, и тут же с десяток женщин присоединилось к ней.
— Образцы собираю, — угрюмо процедил он.
— Чего?
— Отчего?
— Для чего?
— Для… Эск… икс… иск-перемент проводить! — одолел малознакомое слово практикант и многозначительно нахмурился, полагая допрос оконченным.
— Иск…перемен?.. — недоуменно расширились глаза горожанок, уловивших только одно значение из сказанного и несказанного. — Так ить нетути их тут, перемен-то, ищи — не ищи. Мусорщикам-кровопийцам уже неделю не плочено, вот ничего и не вывозют они.
— Чего они не вывозят — я вынесу.
— А зачем? — не унимались соседки.
— Дома взорву!
Толпа благоговейно ахнула.
— А у нас когда взрывать будете? — толстуха воззрилась на студиозуса. — Я ить чего антиресуюсь… Нам мусорщикам-то платить за вывоз, али как?
Агафон окинул взором гору хлама и помоев высотой с ближайший дом, снова скривился от вони, и мстительно приговорил:
— Или как. И вообще…
Женщины намек поняли и отступили, и студиозус наконец-то принялся выискивать свое выброшенное полчаса назад добро.
Как ни странно, выбрасывание пошло добру на пользу: за время пребывания на помойке добро раздобрело, увеличилось в объеме, местами изменилось в цвете и фактуре, не говоря уже о запахе, и чтобы донести его обратно до лавки, понадобилась аренда еще двух корзин вместе с их владелицами.
Женщины вывалили свою ношу у порога, отказались от оплаты натурой и выскочили на улицу — только их и видели.
