Аргумент, использованный в отношении алжирцев, был убийственно прост в своем применении. Оказавшись отделенными от своих командиров, алжирские солдаты получили поздравления от своих захватчиков, за героическое поведение во время боя. Но вывод, который им вдалбливали, зачастую другие алжирцы или марокканцы, прошедшие обработку в Пекине или попавшие ранее в плен, был таким: «Если вы такие хорошие солдаты, почему вы сражаетесь за колонизаторов? Почему бы вам не сражаться за себя и не создать собственную страну?» Для офицеров или сержантов алжирского происхождения, этот аргумент приводился в более изощренном виде, но он был просто слишком сильным, чтобы ему можно было эффективно противостоять. Почти десять лет спустя, бывший военнопленный-алжирец, захваченный не в Дьенбьенфу, а в другом месте Северного Вьетнама, рассказал мне, что заставило его изменить свое мнение.
- Нам было достаточно одной колониальной войны, - сказал он. – Моральные обязательства между колониальной державой и колонизированным народом были навсегда нарушены.
Во французской армии в Индокитае этот человек был лейтенантом. В недавно получившем независимость Алжире, он был подполковником Слиманом Хоффманом, начальником Министерства обороны Алжира. Некоторые североафриканцы добровольно вызывались служить в вооруженных силах своих захватчиков, но Вьетминь вежливо отказался.
- Мы победили, - говорили они алжирцам, - не потому что нас так много, а потому, что мы сражаемся в нашей собственной стране, среди нашего собственного народа. Нам не нужны алжирцы, чтобы сражаться за Вьетнам. Вы, алжирцы, должны сражаться в Алжире.
Алжирцы слушали и учились. 1 ноября 1954 года вспыхнуло алжирское восстание. Оно продлилось даже дольше, чем война в Индокитае, и никакого Дьенбьенфу не было. Но алжирцы все равно победили.
Еще одна группа пленных была предметом особого внимания – восточноевропейцы. Вопреки общепринятому мифу о том, что Иностранный легион состоял в основном из «бывших солдат СС», многие иностранные легионеры прибыли из восточноевропейских стран, занятых советскими армиями в 1945 году. (Поскольку в 1954 году средний возраст иностранного легионера составлял около двадцати трех лет, в 1945 году большинство из них были маленькими мальчиками). Многие немецкие легионеры были родом из восточногерманских земель и теперь они стали объектом особого давления политических комиссаров Вьетминя, чтобы вернуться в Восточную Германию в качестве ходячих пропагандистских экспонатов. Советский Союз признал, что иностранные легионеры восточноевропейской национальности, которые «добровольно» вернулись в Восточную Европу, были возвращены туда советскими самолетами. В декабре 1954 года, после того как репатриация всех военнопленных Французского союза, официально перечисленных в качестве таковых уже давно была завершена, организация беженцев из Восточной Европы опубликовала список примерно из 1000 иностранных легионеров из стран Восточной Европы, которые якобы были вынуждены туда вернуться. Какова была их дальнейшая судьба на их коммунистической родине, можно только догадываться. Определенное количество пленных французской национальности, которые, как известно, были живы на момент прекращения огня, отказались возвращаться на родину, точно так же, как горстка пленных из Соединенных Штатов перешла на сторону Китая после Корейской войны.
Но, без сомнения, самыми интересными жертвами промывания мозгов, были убежденные католики и консервативные младшие офицеры французской армии. С их точки зрения, весь их мир, весь кодекс, по которому они жили и сражались, рухнул вокруг них на залитых кровью холмах Дьенбьенфу. Они сражались так хорошо, как только умели. Они были, по крайней мере, так же хорошо обучены и гораздо лучше оснащены, чем их коллеги-коммунисты. И тем не менее, они проиграли. Когда все было сказано и сделано, оставалось фактом, что вьетнамцы-антикоммунисты просто не сражались так, как вьетнамцы на стороне коммунистов. Некоммунистическим партизанским отрядам на холмах вокруг Дьенбьенфу не удалось перекрыть или нарушить работу линий снабжения Вьетминя, как они должны были сделать. Даже французские войска, хотя во многих случаях, они сражались с честью, не сражались – за исключением воздушно-десантных батальонов – с таким же фанатизмом как противник.
Разве не сам генерал Наварр, который в своих более поздних мемуарах, сказал о своей собственной армии, что «они были хорошими и преданными людьми, но они точно не были солдатами Французской революции»? Разве не было подслушано, как старший офицер из Дьенбьенфу сказал в лагере для военнопленных, что «мы сражались за нашу профессиональную честь и, в конце концов, за наши шкуры. Но они, враги, сражались за свою страну…»?
