Когда сила тяжести дает о себе знать, мы бессильны остановить столкновение. Осознание того, что нас затягивает в черную дыру, мало помогает предотвратить неизбежное. Как однажды сказал Грейсон: Мы предназначены друг для друга.
– Лондон, ты уходишь?
Я моргаю, давая себе несколько секунд, чтобы сосредоточиться на мужчине слева от меня. Я поворачиваюсь к Марксу.
– Не сегодня.
Растерянно приподнятая бровь – единственный реакция, которую я замечаю, пока я поворачиваюсь к офису. Не сегодня. Словно зная, что я собираюсь сбежать, Грейсон специально снял один из своих щитов, чтобы заставить меня вернуться.
Мне следует прислушаться к сирене, воющей в голове. Но простая истина заключалась в том, что я не в силах. Он делает меня безрассудной.
Я исчезаю в ванной комнате, примыкающей к офису, в то время как сотрудники тюрьмы приковывают Грейсона наручниками посреди кабинета. Стоя у раковины и держась руками за чистую мраморную чашу, я жду, пока утихнет лязг цепей и замков.
Я даю себе достаточно времени, чтобы вернуть свои щиты на место, затем поднимаю подбородок, вхожу в комнату и киваю задержавшемуся офицеру. Он уходит. От глухого щелчка закрывающейся двери офиса моя спина напрягается, щелчок звучит громко и неотвратимо, словно меня заперли внутри.
Отойдя от видеокамеры, я подхожу к краю стола и прислоняюсь к твердому дереву. Обычно я сижу в кресле ближе к нему, но сейчас мне необходимо отдалиться от него и опереться на что-то.
– Ты не включила запись, – замечает Грейсон.
Он не спрашивает, но я слышу в его голосе вопрос. Я прочищаю горло.
– Когда я провожу психоаналитическую терапию, то предпочитаю не делать запись. Я обнаружила, что, практикуя свободные ассоциации, пациенты лучше реагируют, когда за ними не ведется наблюдение.
Грейсон внимательно наблюдает за мной, отслеживая мои движения. Он ждет, как я отреагирую на его обнаженные руки. Раньше, слишком поглощенная собственными эмоциями, я не давала ему достаточной реакции. Я знаю, что он тоже чувствовал эту связь.
Я могла бы подождать, пока он первым начнет разговор, узнать, что побудило его показать сегодня свои шрамы, или я могу начать сеанс, бросившись в омут с головой.
Я тону.
– С чего такое изменение методов? – спрашивает он, заставляя меня встретиться с его холодным взглядом. – Разве я не сотрудничал, док?
Я облизала губы. Спокойный вдох.
– Свободные ассоциации – это еще один инструмент, который мы можем использовать, чтобы раскрыть подавленные эмоции или воспоминания. Его цель не в том, чтобы лечить, а в том, чтобы узнавать.
Он наклоняет голову.
– А что еще ты не знаешь? Если только этот метод не работает в обоих направлениях. Я так много хотел бы узнать о тебе, Лондон. Я хочу узнать, каково чувствовать тебя под собой. Я хочу узнать, каково чувствовать твои волосы в руке...
– Остановитесь.
Он подчиняется. Прижимаясь плечами к стулу, он выставляет руки напоказ. Я ошибалась – а я редко ошибаюсь, – думая, что он скрывает шрамы от стыда. Интеллект Грейсона всегда был моим самым большим противником. Я напрасно полагала, что смогу его просто перехитрить. Он ничего не выдаст мне ни о своем прошлом, ни о себе.
Он лишь кропотливо собирает информацию. Обо мне.
Это закончится сейчас.
– Во время этого сеанса вы также больше узнаете обо мне, – говорю я. – Этот метод работает в обе стороны.
Он садится прямее.
– Нам не нужны эти хитроумные методы. Если хочешь что-то знать, просто спроси. Я отвечу.
– Отлично. – Я отталкиваюсь от стола и передвигаю стул за желтую линию. – Для этого необходимо доверие, Грейсон. Доверие между врачом и пациентом, и я верю, что ты не навредишь мне действиями или словами, и можешь быть уверен, что я также не наврежу тебе.
Он замирает, и ни единый мускул на его лица не дрогнул, что бы означало, что моя близость его нервирует. Но за этой неподвижности я вижу его тревогу. Затем он легко сжимает руку в кулак и кладет ее на стул.
– Я чувствую запах твоего лосьона для тела, – говорит он. Он прикрывает глаза и делает вдох. – Сирень. – Уголок рта приподнимается в ухмылке. – Я попросил одну из поклонниц прислать мне свежие цветы, чтобы они стояли в камере.
Игнорируя провокационное замечание, я сохраняю спокойствие.
– Такое чувство, что сегодня ты защищаешься.
Его улыбка исчезает.
– Это не вопрос.
– Мы практикуем свободные ассоциации. Я могу озвучивать свои мысли так же, как и ты, не сдерживая их.
Он снова смотрит в камеру.
– Ты беспокоишься о том, что можешь узнать?
Я смотрю на свои скрещенные лодыжки.
– На самом деле, так и есть. – Когда я поднимаю взгляд, его поведение заметно меняется. Он становится более напряженным. Более серьезным. Словно ему больше не нужно играть и притворяться.
– Мы можем начать с простой словесной ассоциации, – начинаю я. – Я произнесу слово, а ты скажешь первое, что придет в голову. Суть в том, чтобы не задумываться над ответом. Могу я верить, что ты так и сделаешь?
– Можешь быть уверена, я сделаю все, о чем ты меня попросишь.
Я с силой сглатываю, не отрывая от него взгляда. Он бесстрастен.
– Начнем с простого. Животное.
– Свинья.
– Соль.
Он смотрит на рыбу.
– Водоем.
