Глаза Хатраса налились кровью, он выхватил
11
Весна 685 г. до н. э.
Столица Ассирии Ниневия
Война была и благом, и злом одновременно. Ей поклонялись, на нее надеялись, в нее верили… и проклинали. Она несла обогащение и ощущение власти — и тем ассирийцам, кто сражался с врагом в первых рядах, и тем, кто посылал отряды в бой. Но когда одни воины возвращались домой с богатой добычей, целовали в жаркие уста жен, обнимали детей и рассказывали о своих подвигах, других привозили по ночам на арбе закутанными в саван. Проходило время, в семьях, потерявших отца, подрастали сыновья. И уже они брали в руки меч, щит и копье, шли на войну по первому зову наместника, драться и проливать кровь за царя, но главное — ради достатка в семье, ведь скот, птица и хороший запас серебра никогда не были лишними в доме.
Так закладывались основы Ассирии, где каждый мужчина был воином, а единственное призвание женщины заключалось в том, чтобы родить воина. И вся мудрость властителя состояла лишь в том, чтобы повести в очередной поход армию и одержать с ней победу.
В те дни, когда Тиль-Гаримму стоял насмерть, надеясь на крепость высоких стен и мужество защитников города, а ассирийцы заканчивали последние приготовления к решающему штурму, в Ниневии тоже говорили о войне, но по-другому. Все знали: наместник Набу-дини-эпиша, готовясь к пиру, вот-вот начнет скупать продукты в неисчислимом количестве, чего не понимали, как он будет выкручиваться, если цены выросли многократно и единственное, что можно взять по дешевке, — это рабов и оружие. Первых — потому что работорговцы спешно избавлялись от залежалого товара, а мечей и доспехов в Ниневии давно было выковано столько, что их хватило бы на несколько лет вперед. По городу даже стала ходить такая шутка: «Набу купит мечи, пустит рабам кровь и порубит их как капусту. Будет нам и вино, и мясо, и овощи».
Однако Набу-дини-эпиша кого-то припугнул, кому-то что-то пообещал — и как-то вывернулся.
И кому какое дело, что праздник нравился далеко не всем!
Набу-аххе-риб, жрец из храма бога Нинурты в Калху, сидел на пиру вместе с Ашариду, жрецом из храма бога Ашшура в Ниневии, цедил сквозь редкие зубы кислое вино и морщился.
— Наместник… совсем потерял совесть… подавать такую… кислятину… на царский пир…
— Разве не удивительно, что мы вообще сейчас пьем вино, зная, во что оно обходится Ассирии? — горько усмехнулся Ашариду. — В Ашшуре и Арбеле на полях трудятся одни рабы.
— Поставив вместо Арад-бел-ита… его брата Ашшур-аха-иддина… мы что-то изменим?
— Я выбираю того, на кого мы сможем влиять. Кто прислушивается к нашему мнению.
Что тебе сказала Закуту?
— Что рассчитывает на меня… Хотела мира… доверила мне воспитание… своих внуков.
— Мир с Закуту значит немало.
— А еще говорит… о том… что царица в отчаянии… и ищет… любых союзников.
— Ты тоже считаешь ее положение шатким?
— Я не ожидал… что Син-аххе-риб… поставит Арад-бел-ита… во главе армии… Придется приложить… немало усилий… чтобы доказать… царю… как он ошибся.
— Скверно только то, что изо всех союзников самое сильное влияние на царицу имеет Ашшур-дур-пания.
— Отчего же?. . Лучше союз с ним… чем вражда.
— Он не гнушается никакими средствами. И если понадобится, пожертвует любым из нас, сам же, как всегда, останется в стороне. Кстати, сегодня я узнал, что Ашшур-дур-пания через своего племянника собирается перетянуть на сторону царицы писца Мар-Зайю.
— Которому ты… покровительствуешь?
— Ему покровительствую не я, а Гульят.
— Вот как?. . И почему же?
— Хотел бы я знать! Но сейчас разговор не об этом. Аракел, племянник Ашшур-дур-пании, сумел познакомиться с сестрой писца и, кажется, успел вскружить ей голову.
— А не может быть… что Гульят… покровительствует Мар-Зайе… из-за его сестры?
— Нет. Это исключено. Потому что Гульят вот уже три месяца обхаживает Набу-дини-эпиша, хочет жениться на его дочери Маре.
Женщины на празднике держались обособленно, сбивались в кучку, вели себя скромно, сторонились горластых мужчин, опасаясь их пьяных речей и дерзких взглядов. Элишва и Мара тоже были здесь, и даже сидели неподалеку от жрецов, говорили о нарядах, украшениях и мужчинах.