— Это скверно! И очень скоро ты поймешь — почему. Но в чем я виноват? Разве не старался, когда не щадя живота своего…
Иногда мозаика не складывается. Куда пристроить, например, этот фрагмент? Набу- дини-эпишу?
Следующим был Ашариду — жрец, математик и астроном; сухой желтый лист, который, казалось, мог улететь от легкого дуновения воздуха. Единственно, где еще теплилась в этом теле жизнь, были его глаза. Умные, проницательные, хитрые.
Я помнил, чем ему обязан.
— Ты делаешь успехи, мой дорогой Мар-Зайя. Прости, не было времени поздравить тебя с возвышением…
Говорил он не спеша, делал большие паузы, пока пил вино из ритона.
— Иногда мы не вольны распоряжаться собой. Но каково! Каково! Еще вчера ты был простым писцом, и вдруг в одночасье стал первым царским писцом…
Он аккуратно, двумя пальцами, брал со стола кусочек мяса, медленно пережевывал его, чтобы потом продолжить:
— Верю, ты оправдаешь, возложенные на тебя надежды… Жаль, жаль, очень жаль, что Тиглат ушел из жизни так внезапно. И так скоро. Ты мог бы многому у него научиться, набраться опыта… Не успел… Я говорю о жизненном опыте, потому что царский писец — это намного больше, чем простой писец, который только и умеет, что держать в руках стилус. А ведь его любили при дворе, да, он был странен, но добр к окружающим. Сколько раз царица просила царя отдать ей Тиглата, она ведь его очень любила, они были большими друзьями.
И вдруг он спросил прямо в лоб:
— Ты хотел бы стать другом царице?
— Я преданный слуга царя и его царицы.
— Разумеется, разумеется… И уж поверь, в этом никто не сомневается. Иначе ты вряд ли продержался бы на своем месте дольше месяца. Но иногда свои чистые помыслы и особенно верность надо доказывать не словами, а делом.
Мне показалось, что это угроза. Скрытая, но угроза. Интересно, когда это и чем я настроил против себя жречество? Смертью Тиглата? Или его убийцы хотят таким образом склонить меня на свою сторону? Пока я неопытен, не осмотрелся, не обзавелся новыми друзьями.
Ответить не получилось, хотя, наверное, это было и к лучшему, так как к нам присоединился Табшар-Ашшур. Он подошел к нам, распахнув объятия, будто хотел обнять нас обоих, жизнерадостный, беспечный и безгранично уверенный в себе вельможа, заговоривший гнусавым голосом:
— О, самые ученые мужи великой Ассирии, позвольте мне искупаться в лучах вашей славы и, чтобы толпа поверила, что вы не чураетесь моего общества, выпить вместе с вами вина.
— Отчего же нет, — с готовностью отозвался Ашариду.
Мы выпили за здоровье Син-аххе-риба, царицы, а затем и наследника трона.
— Арад-бел-ита, — уточнил Табшар-Ашшур, с вызовом глядя в глаза жреца.
— За здоровье Арад-бел-ита и его брата Ашшур-аха-иддина! — с улыбкой ответил Ашариду.
И тот, и другой были готовы идти до конца, до крови, до смерти.
Заканчивался второй день пира. Кто еще интересовался мной? Абаракку Мардук-нацир, раббилум Мар-Априм и казначей Нерияху.
Все трое искали моей дружбы, в один голос говорили о непростых временах, но не упоминали ни имени Арад-бел-ита, ни Закуту. Осторожничали.
Мозаика… Усердный предстоит труд. А я решил, где поместить фрагмент с именем Мар-Зайя?
5
Весна 685 г. до н. э.
Столица Ассирии Ниневия
Принцесса Хава, старшая, любимая дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, — озорная и непоседливая, как ребенок, взбалмошная и своенравная, как горная река, мятежная и неприступная, как огненная лава, гибкая и стройная лань — была тем бесценным изумрудом, что мог украсить трон любого из соседей Ассирии, не ради мира с могучим союзником, а лишь для того, чтобы обладать бесценным сокровищем.
Ее руки просили цари Фригии, Элама и Мидии. Фараон Египта, желая доказать искренность своих чувств, подарил ей колесницу, украшенную тремя сотнями густо-зеленых прозрачных как слеза изумрудов размером с перепелиное яйцо. Принцессу осыпали бесценными каменьями, дарили особенных лошадей, диковинных зверей и посвящали поэмы.
О том, что принцессе пора подыскать достойную пару, чаще других говорила царица Закуту (недовольная растущим влиянием при дворе юной Хавы). Пока безрезультатно. Главной преградой на пути к осуществлению этих планов стоял Син-аххе-риб. Он пресекал подобные разговоры ухмылкой, или шуткой, или смехом и обычно приговаривал: «Успеется. Куда торопиться! Ей всего шестнадцать».
Закуту возражала: «Я была моложе, когда стала твоей женой, как и твоя мать в день твоего рождения».
Син-аххе-риб упрямо отмалчивался.
Хава тоже не думала о замужестве, принимая внимание со стороны вельмож, принцев, царей и даже слуг с охотой и легким кокетством.
Нимрод был последним приобретением принцессы. Он нравился ей. Статный, ловкий, неглупый, красивый собой, с орлиным взглядом — вся женская половина во дворце ее отца только и говорила, что о его серых с небесной поволокой глазах, в которых кто-то читал отвагу, кто-то глубокий ум и рассудительность, а кто-то страсть — эти-то больше всех и завидовали Хаве.