Не стесняйтесь: там уже, наверное, Анатолий Васильевич сказал ему о вас.
И тут же комната заполнилась генералами и полковниками. Здесь Рокоссовский показался еще выше. Верхняя губа у него тонкая, даже неприметная, а нижняя припухлая и как-то по-детски обиженно оттопыренная, подбородок узкий и длинный, лицо усталое, а глаза большие, тяжелые, с поволокой. Быстро окинув всех взглядом, он посмотрел на Николая Кораблева и шагнул к нему:
Очень рад вас видеть. Анатолий Васильевич уже сказал мне. Спасибо вам всем, уральцам, и за вооружение и за людей. Вчера принимали добровольческий танковый корпус. Замечательные машины, и еще лучше люди. С такими можно добраться до Берлина.
Николай Кораблев стоял перед ним, не зная, что ответить, думая: «Вот он какой»,— затем хотел было это сказать, но смолчал, боясь, что Рокоссовский его слова примет за лесть, и спросил:
Значит, танковый корпус уже здесь?
Нет, нет,— как-то невнятно проговорил Рокоссовский, видимо отвечая на какую-то свою мысль, и, спохватившись, пожал выше локтя руку Николая Кораблева: — Простите меня. Я, кажется, что-то невпопад... Я немного занят сейчас. Даже очень серьезно,— и он еще раз посмотрел на всех, затем внимательней на Сашу Плугова и сказал: — Прошу садиться, товарищи.
Все сели. Сел и Рокоссовский, а рядом с ним генерал авиации — короткий, но такой широкий в плечах, что казалось, его где-то в талии выпилили на полметра. Он сел и свирепым взглядом посмотрел на Анатолия Васильевича.
Знаете его? Герой Севера — Байдук,— обращаясь ко всем, произнес Рокоссовский.
Знаем. Как не знать? — тоненько, пряча улыбку, ответил Анатолий Васильевич.— Его ученики несколько дней тому назад бомбы на пустое место сбросили. Как не знать.
Байдук еще свирепей посмотрел на Анатолия Васильевича, как бы говоря: «Я и по тебе шарахну, если будешь такое молоть». А Рокоссовский, как будто не слыша слов Анатолия Васильевича, еще раз посмотрел на всех, затем из грудного кармана вынул два листочка бумаги и, обращаясь к Саше Плугову, спросил:
У вас такие же? — и, не дожидаясь ответа Саши, экономя каждую минуту: — Вот что решено Гитлером. Прочтите, генерал Ивочкин. Анатолий Васильевич, дайте свои.
Анатолий Васильевич быстро подал те листки, которые совсем недавно передал ему Саша Плугов. Макар Петрович пожевал ядреными губами и начал, как рапорт:
«Приказ от тысяча девятьсот сорок третьего года...»
Без подробностей, а суть,— заметил Рокоссовский.
Макар Петрович пробежал глазами по листочку и чуть погодя:
«Пятого июля в четыре утра германская армия переходит к генеральному наступлению на Восточном фронте... удар, который тут нанесут немецкие войска, должен иметь решающее значение и послужить поворотным пунктом в ходе войны... это последнее сражение за победу Германии».
Макар Петрович подождал и добавил:
Подписал Гитлер.
В комнате наступила тишина.
Вот в какое дело вы попали,— нарушая тишину, обращаясь к Николаю Кораблеву, проговорил Рокоссовский, затем протянул руку к листовке и, отобрав ее у Макара Петровича, пошел к выходу, сопровождаемый Анатолием Васильевичем.
В дверях Рокоссовский что-то шепнул командарму, и тот, чуть подумав, кивнул головой, сказал:
Слушаюсь!
7
Макар Петрович в комнате остался один. Он долго сидел за столом, что-то обдумывая, затем произнес:
Значит, начинается... посмотрим, чьи паутины крепче,— сложив руки на груди, он тут же, отбрасывая, разгибая пальцы, как бы что-то скидывая с них, добавил: — Нет. Нас им теперь не сломить,— и вдруг все та же тревога, которая так часто заставляла его быть мрачным, крепко сжимать губы,— все та же тревога снова закралась в него.
Он поднялся из-за стола, прошелся, перебирая в голове все-все: и то, где какие части стоят, и то, как передвинут танковый корпус, и то, как расположены артиллерия, минные поля, танковые преграды, окопы, блиндажи, наблюдательные пункты, питательно-снабженческие пункты, госпитали, обозы, автопарки. Все-все перебирал Макар Петрович, напряженно отыскивая гнилую тесемку... Он уже как будто что-то и находил в этом колоссальнейшем хозяйстве, как неожиданно в дверь условно — три раза — постучал адъютант.
А ну! Войди! — раздраженно крикнул Макар Петрович.
Адъютант вошел, искоса кинул взгляд на толстый портфель и положил на стол письмо:
Вам письмо, товарищ генерал.
Хорошо. Ступай,— и по почерку Макар Петрович узнал, что письмо от жены.
Жене — Марии Терентьевне — было под сорок, но не годы старили ее. Ее старила небрежность к себе, к своему платью, а Макару Петровичу хотелось, чтобы его жена прилично, чистенько одевалась, чтобы не садилась за стол с длинными грязными ногтями, ему все время хотелось, чтобы она поправилась и походила на женщину — на жену генерала... и, однако, он чувствовал, что ему легче справиться с армией, чем со своей женой.
