Слова его были хорошие, но то, что именно он произносил эти слова, и то, что именно он прибыл сюда, вместо того чтобы там, на заводе, налаживать питание, раздражало людей. А он этого не понимал. Разгорячившись, он даже сам впрягся, как коренник, в сани, на которых лежал тяжелый станок, и поволок вместе со всеми.
Кто-то из рабочих сказал, как всегда, дипломатически тонко, не то ругая, не то похваливая:
—А ну, директор, давай, давай. Хорошая у тебя спина — шире мостовой...
—Вот это директор!
—Бык! Прямо бык!
—В цирк бы вам, железо на вас гнуть...
—Я ведь не такой, как те, кто в кабинетиках-то сидит. Я со всеми рабочими в тяжелую минуту — айда-пошел,— ответил на это Макар Рукавишников, не поняв издевки.
И было стыдно. Особенно Ивану Кузьмичу и Степану Яковлевичу, старым мастерам. Им было так же стыдно, как если бы их любимый сын выкинул какую- то глупую штуку при народе.
Серым вечером промерзшие, уставшие, голодные рабочие расходились по баракам, по землянкам, с тоской думая о том, что сегодня они будут есть, когда даже костра невозможно развести. С ними вместе шел и Макар Рукавишников. Он шел, чувствуя, как ноги у него отстают, и срамно стал бахвалиться:
—Что-то зад отяжелел у меня.
—Им думаешь,— кинул Степан Яковлевич.
Макар Рукавишников не расслышал и намеренно,
чтобы восстановить рабочих против Николая Кораблева, произнес:
—Ничего. Сейчас чайку мне заварят... кусочек жареной баранины и, конечно, рюмочку, мы и отогреемся с Васькой. Кот у меня есть, Васька. Ну и смышленый: как зачует запах жареной баранины, так и хвост трубой.
Все знали, что у Рукавишникова никакой баранины нет, однако Иван Кузьмич сказал:
—О баранине-то можно бы и помолчать: голодные ведь мы.
—Ага! Допекло? — обрадованно вцепился Макар Рукавишников.— А кто столовую не дает? Ваш любимец, Николай Степанович Кораблев. Корабль, да без руля. Уж больно ты его чтишь, Иван Кузьмич.
—Да ведь,— Иван Кузьмич замялся и вдруг резко сказал: — Да ведь не заставишь себя каждого чтить. Одного чтишь, а другого и к козе под хвост пошлешь.
5
Буран все приостановил: срывал с лесов людей, леденил землю, загонял в землянки, бараки, огромными сугробами преграждал путь паровозам, автомобилям и выл, крутил, кидая во все стороны охапки колючего снега.
—Черт-те что,— сквозь зубы произносил Николай Кораблев, шагая по кабинету, кого-то поджидая и мрачно всматриваясь в Ивана Ивановича.
Иван Иванович сидел в уголке дивана и тихо покачивался, будто перед ним теплился камин. По его лицу блуждала улыбка; зеленоватые глаза то и дело широко открывались, вспыхивали; даже голову, которая почти всегда сваливалась на грудь, он теперь держал прямо.
«Мечтает,— с досадой подумал Николай Кораблев, глядя на него.— Чудесный человек, замечательный инженер, а ведь вот неделю буран крутит — неделю мечтать будет»,— он остановился и в упор спросил:
—Что же будем делать, Иван Иванович?
—Да ничего. Буран оборвать невозможно. Он может безобразничать и день, и два, и неделю. Тут так: как заладит, так и пошел стегать.
— Вы что же, считаете положение безвыходным?
—Абсолютно.
—Чепуха. Таких положений не существует.
—Безвыходных?
—Да.
Иван Иванович скосил зеленоватые глаза и, сдерживая злорадный смех, сказал:
—Прыгните на луну.
—Я не про луну, а про землю. А Придет время — и на луну прыгнем.
—Вы уж!
—Что «вы уж»? А вы уж? — глаза их сцепились; тогда Николай Кораблев шагнул к Ивану Ивановичу и с тоской произнес: — А ведь там нас ждут. Ох, как ждут.
Иван Иванович, предполагая, что тот говорит о своей семье, весь встрепенулся, сочувственно-ласково произнес:
—Ах, да, да; конечно, ждут. Да еще как!
«Столкнул,— радостно подумал Николай Кораблев.— Но сейчас я его просто за шиворот возьму»,— и вслух:
—Вы же знаете, что мы в первые месяцы войны потеряли огромное количество танков, самолетов, артиллерии. Мы в этом отношении остались почти нищими. И нас ждут. Наших моторов ждут, Иван Иванович. А у нас что? Буран? Вот сегодня или завтра позвонят из Москвы. Что ответить? Буран? Это же преступно,— лицо Николая Кораблева вдруг как-то подобрело.— Ах да,— спохватился он.— Есть выход. Вы же сократили план строительства на двадцать четыре дня... Это спасение. А вы говорите — нет выхода.
— Ничего не понимаю.— Иван Иванович пожал плечами и фыркнул.
—Спишем ваши денечки на буран.
Удар попал в цель.
—Ну, нет! Это вам не пройдет,— резко заявил Иван Иванович, поднимаясь с дивана.— Я и минуты не дам. Уйду. У меня есть свой домик, есть жена — очень приятная женщина. Уйду и займусь научной работой.
—Так. Уйдете? А потом вас страна спросит, что вы делали во время войны?
—А мне все равно.
Такого ответа Николай Кораблев никак не ждал... и осекся.
«Да неужели это гниль? Да не может быть! Сколько лет я его знаю»,— подумал он и так сжал кулаки, что пальцы хрустнули.
—Вы это серьезно, Иван Иванович?
Иван Иванович какую-то секунду колебался.
—Ерунда! Вспылил. Я ведь тоже за стол победы хочу прийти с победой. Но что делать? Вы намереваетесь приостановить буран? Это ведь только Иисус Навин из библии крикнул: «Остановись, солнце!» — и продолжал бить врага. Вы же не Иисус Навин.
