—Зачем? Зачем это вы, Николай Степанович? Ведь не маленький.
—Прогулка, прогулка, Надюша, синие очи душа твоя ангельская,— снова затрещал на разные лады Коронов.
В столовой их ждал Иван Иванович. Перед ним стояла бутылочка коньяку, на столе лежали колбаса, консервы, масло, селедка, огурцы, хлеб — все это было по- мужски свалено, как попало.
—Ну, я так и знал,— поднявшись со стула, встряхивая большой седеющей головой, проговорил он охрипшим от долгого молчания голосом.— Раз Евстигней Ильич отправился за вами, то уже непременно разыщет: он в уральских лесах, как у себя во дворе.
—Умойтесь,— Надя силой утянула к умывальнику Николая Кораблева.
А пока тот умывался, она так прибрала на столе, что та же колбаса, та же селедка и масло приняли совсем другой вид — привлекательный и вкусный.
—Вишь ты, что есть девичьи руки. Поглядите-ка, Николай Степанович,— проговорил Коронов, показывая на стол, и хотел было раскланяться, но Николай Кораблев, вытирая лицо полотенцем, задержал его:
—Нет уж, спасителя за стол.
Николай Кораблев почти никогда не пил. И не потому, что он «спасался», а просто не понимал, зачем это все делается: после первых двух рюмок он чувствовал, что язык начинает нелепо путаться, глаза слипаются, и ему становилось от этого неприятно. Знатоки винных паров советовали: «Ты выпей хоть раз по-настоящему, тогда постигнешь величие сего». А сейчас, глядя на бутылку с коньяком, он даже весь передернулся. Но, увидав, с каким вожделением смотрит на бутылочку Коронов, Николай Кораблев смирился и сел за стол.
Коронов после первой рюмки крякнул, хотел было по привычке сплюнуть, но сдержался, видя чистые полы, затем недоуменно посмотрел на бутылку с коньяком: он привык пить русскую горькую да еще с перцем, с горчицей, так, чтобы «рашпилем по нутру прошлась», а тут что-то мягкое, ароматное.
«Чем это меня угостили,— напитка такая, квасок, что ли?» — подумал он, но после второй рюмки щечки у него разрумянились, после третьей он весь вспыхнул, кудри на голове еще больше завились, а сам он еще больше стал походить на березовый пенечек. Тут он взмахнул руками и прорвался потоком игривых слов.
—Компания, за честную компанию, Николай Степанович, и вы, Иван Иванович, я могу в морскую пучину кинуться. Да, компания,— частил он, то и дело поправляя под собой на стуле картуз, с которым никак не хотел расстаться. А после пятой рюмки он неожиданно скис и, все так же выкрикивая «честная компания», покинул коттедж, выйдя из него мелкими, ковыляющими шажками, поддерживаемый хохочущей Надей.
—За стол, Евстигней Ильич. Будь товарищем, Евстигней Ильич! — выкрикивал он то, чего совсем не говорил за столом, и, закрутив головой, вдруг обвис на плече Нади, как мешок с песком.
А Надя, ставя его на ноги, которые тут же подкашивались, хохотала.
—Деда, дедуня, дорогой. Да ты ноги-то потеряешь. Дедуня...
—Мой отец, инженер, недра Урала знал, как свои пять пальцев. Несмотря на сопротивление министров, он был избран членом Академии наук,— говорил в то же время за столом Иван Иванович, легонько постукивая вилкой по пустой рюмке.— Прожил он на земле восемьдесят два года... и до последнего часа это был свежий ум. Одному он меня учил: «Иван, ни перед кем и ни перед какой бедой не склоняй голову. Помни одно — по склоненной голове даже дурак колотит, а беда, так та просто замнет тебя. Всякая беда перед человеческим умом и творчеством — пустяк». И в самом деле, Николай Степанович, посмотрите на это,— показал Иван Иванович в окно на строительную площадку, всю залитую электрическим светом.— Мы с вами заложили здесь, в этой глуши, жизнь. И это не забудется. Вы знаете, памятники бывают всякого рода — из бронзы, гранита... но все равно, их разрушают ветры, дожди, морозы. А вот за такое,— он снова показал в окно на строительную площадку,— народ нам поставит такие памятники, которые никогда не разрушатся.— Было понятно, что все это он говорит лишь для того, чтобы хоть чуточку восстановить равновесие Николая Кораблева, и тот, все это понимая, поддакивал ему:
—Да, да. Отец ваш прав. Человек зовет к жизни. И тот, кто нарушает жизнь, должен быть убит... а с ним вместе должна быть навсегда убита и война.
8
Фронт тянулся все так же с самого севера, через Брянск, Орел, Воронеж, Сталинград, Элисту, Моздок и Туапсе. И вот уже четвертый месяц шли упорные бои под Сталинградом.
—Уперлись! — Степан Яковлевич, потрясая газетой, прибежал в цех к Ивану Кузьмичу.— Уперлись! А? Гляди-ка, ни с места мы. Стоп. Точка.
—Уперлись — этого еще мало,— ответил Иван Кузьмич.— А надо тех теперь попятить. Вот это будет задача.
—И попятим. А как же?
—Архангел Гавриил ты, утешитель.
—А ты Фома неверующий, вот кто. Тебе вроде хочется, чтобы нас поколотили?
—Ну ты! Хоть и друг, а такое не пори.
—И больше я к тебе никогда не приду. Не приду — и все. Раз отрезал — и точка,— и, потрясая газетой, как бы грозя Ивану Кузьмичу, Степан Яковлевич выбежал из цеха.
Но на следующий день он снова появился и снова, тыча пальцем в газету:
—Ого! Колотить начинают. Гляди, гляди, как поколачивают!
—Кто кого?
